ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

"Последняя фаза"

Глава 1. Гроза в Андрееве

Переполненный автобус резво бежал по избитому булыжному шоссе. Истомленные долгой ездой пассажиры молчали, лишь кресла голосисто скрипели, когда машину встряхивало на ухабинах.
- Вот и Андреево завиднелось... - громко объявил вдруг сухонький дед и, довольный, огляделся.
Дремотная вялость людей разом исчезла, все заговорили, задвигались. Сосед старика, широкоплечий молодой мужчина, потянулся к окну.
- Где оно, папаша?
- Во-о-на... По-над речкой... - ткнул в стекло рукой тот и сметливо окинул молчаливого попутчика: густой загар, костюм не обношен, топорщится, чемоданишко и кожанка на коленях - все выдавало заезжего. - Агромадное село... Районный центр, значит.
Автобус пересекал небольшое взгорье. С него хорошо были видны неровные ряды деревянных домиков, кое-где возвышались двух и трехэтажные здания, какие-то производственные корпуса, словно гриб-великан взметнулась к небу водонапорная башня... Возле села бугрился пологий, поросший лесом холм. Машина сделала крутой поворот, устремляясь вглубь широченного оврага,- Андреево исчезло.
- Речку не заметил, снова откидываясь на спинку кресла, промолвил мужчина.- Ухтомка наша махонькая, в летнюю пору ручейком бежит, курица перескочит. В водополку, правда, разливается. Она аккурат село от дубравы отделяет. Плотину, годов семь тому, как поставили. Теперь озеро имеется... - Дед примолк, удивленно вытянул шею. Стали прислушиваться и пассажиры.
Странный шум доносился снаружи. Казалось, играет оркестр, но в хаосе звуков терялась мелодия. А когда небольшой грузовик настиг автобус, гуденье меди, яростный, барабанный бой и отчаянный лязг тарелок напрочь заглушили рев моторов,
Несколько секунд газик катился рядом. В его тряском кузове, вдоль бортов, сидели хмельные парни и вразброд, но во всю мочь наигрывали какой-то марш. А взлохмаченный коротыш, закинув за голову руки, лихо выделывал коленца посредине. Грузовичок рявкнул клаксоном, рванулся, словно подстегнутый коняга, и умчался вперед. Клубы пыли заволокли окна.
Едва мучнисто-белая пелена развеялась, и музыкальная буря поутихла, дед встрепенулся и горделиво воскликнул:
- Енто наши! Монтеры-електрики! Они, почитай, все в трубы медные дуть обучены. И на барабанах умеют... А музыкальное ремесло теперь доходное. На танцульках играют-платят. А помрет кто, опять же, оплакивай и оплачивай. Такие вот клюшки-мотушки.
- Где же они так подгуляли, дедушка? - с озорной веселостью спросил кто-то.
- Известно где, в Лучкове. Там намедни Пелагея Красикова, царство ей небесное, померла. За девяносто перевалило, пожила, клюшки-мотушки... А погребальное дело для монтеров наших, как для лучковского попа, - занятье разлюбезное. Тут и доход, тут и магарыч. Своя-то работа не в тягость. Елестричество ведь само по столбам бежит.
- Дак ее что, и с попом, и с музыкой провожали? - полюбопытствовал прежний голос.
- А то, как же... Отец Кирилл всех отпевает. Окромя партийных, конешно. Да и то всяко бывает... А уж после священника монтеры в игру вступают. Пелагея-то истовая была, всю жизнь на образа молилась и служб не пропускала. Правда, в старости к телевизору пристрастилась. Теперь ведь кругом кино, радиво, елестричество... А ей "Рекорд" сыновья поставили. Вот и нагляделась... Отходя, сама наказала, чтобы после отпевания с музыкой духовой на погост проводили. Вот такие пироги.
Показались первые дома окраинной улицы. Пассажиры стали продвигаться к дверям.
- Обо всем, папаша, вы знаете, - усмехнулся сосед, неторопливо готовясь к выходу.
- А как же, мил человек, - охотно отозвался тот, вытаскивая из-под кресла котомку. - В наших местах народ открыто живет. Про монтеров же особливо осведомлен: мастер ихний, Григорий Зайцев, у меня в соседях. Да и сам я есть первейший електрик из всей округи. Историческая, стало быть, личность, клюшки-мотушки.
Автобус плавно затормозил. Когда выбрались и отошли от гомонящих пассажиров, дед спросил:
- А ты, мил человек, погостить, аль по делам в Андрееве?
- По делам, дедушка, по делам... - ответил тот, с интересом оглядываясь вокруг.
В глазах старика блеснуло любопытство.
- Может помощь, какая нужна? В "Прогрессе", колхозе нашем, я ведь старшим конюхом состою, к самому председателю вхож. И районную власть знаю. По такому случаю давай уж ознакомимся, - Еремой родитель окрестил. Означает энто - высоченный, как жирафа... Правда, в отца Петра я не задался, так сморчком до старости и дожил. А величают, как положено, - Еремеем Петровичем.
- Меня Виктором нарекли, - в тон ответил приезжий, пожимая костистую пятерню деда, - что означает - победитель. Но терплю больше поражения... В общем, Виктор Данилович Кургин. За доброе слово спасибо, а не подскажете, где в Андрееве столовая?
По всему было видно, что Еремею Петровичу приглянулся ладный, крепко сбитый мужчина.
- Энто можно, - согласно кивнул дед и живо окликнул: - Татьянка! Проводи кавалера до чайной! А ко мне, Виктор Данилович, захаживай. Всяк скажет, где Еремей Стрельцов живет. - И, перекинув через плечо котомку, Еремей Петрович, прихрамывая, но ходко зашагал по длинной улице.
Подхватив чемодан, Кургин устремился через дорогу к поджидавшей Татьяне, но визг тормозов вдруг слился с протяжным сигналом. Виктора обдало пылью и бензиновой гарью. Он замер, в газик остановился напротив. Мотор заглох, стало тихо. В кабине, напряженно упираясь в руль, сидела женщина. Лицо бледное, глаза зажмурены, губы сжаты. По всему было видно - тормозила она изо всех сил.
- Шоферить надо с открытыми очами, мадам-лихач, - неловко пошутил Кургин, пытаясь как-то сгладить свою оплошность.
Женщина боязливо осмотрелась. Убедившись, что ничего не случилось, облегченно вздохнула. Но ответила резко:
- Вы тоже не должны ходить с открытым ртом. Правила надо соблюдать всегда!
- Увы, без правил я живу, - весело отозвался Виктор, уже с нескрываемым интересом разглядывая женщину за рулем. В темных глазах ее вспыхнул гнев, щеки порозовели. Она резко надавила стартер, мотор гулко затарахтел, но не завелся. - Может подтолкнуть? - переходя на другую сторону дороги, предложил Кургин.
- Идите уж... И помните: риск безрассудный губит жизнь.
- Учту... Но жизнь по правилам скучна, и путь прямой к погибели ведет. Теперь всегда буду уступать дорогу красивым, как вы, водителям. До свидания!
Русоволосая Татьянка терпеливо поджидала случайного попутчика. Обхватив загорелыми руками корзину стиранного белья, она ловко держала ее на плече. Под тяжестью ноши девушка напряглась, выцветшее платье в голубой горошек поддернулось, оголив матово-белые стройные ноги.
По узкой асфальтовой дорожке, обсаженной молодыми тополями, они обогнули высокое здание с колоннами, на белом фронтоне которого чернели слова: "Дом культуры". Кургин с любопытством поглядывал по сторонам. Его радовало все: и льющаяся из голубизны трель жаворонка, прерванная коротким громовым раскатом, и зной деревенского лета, даже приглушенный скрежет стартера - мотор все капризничал. И давно желанный приезд, и юная провожатая, и даже внезапная стычка со строгой женщиной, - все, все это добрые приметы новой жизни. А впереди - желанная встреча.
Татьяна остановилась и, когда Виктор приблизился, с озорным любопытством посмотрела ему в глаза.
- Вот чайная... Только внимательней будьте, - она кивнула на лошаденку, что понуро стояла возле крыльца, - под телегу не угодите.
- Ишь, колючая какая, - усмехнулся Виктор.- Спасибо за заботу. Вода-то в Ухтомке чистая?
- И чистая, и теплая, приходите купаться. Кургин постоял, любуясь гибкой фигурой уходящей девушки, живо представив, как споро, сноровисто она полощет и отжимает белье. Знакомая деревенская картина лишь усилила в душе теплую волну радости.
В небольшом зале было малолюдно. Кургин неторопливо ел, исподволь наблюдая за компанией, что разместилась в противоположном углу. Оркестрантов-электриков узнал сразу. Они сидели вокруг стола, густо заставленного кружками с темным вспененным пивом и, нещадно дымя сигаретами, азартно "толковали". Монтерские и музыкальные инструменты беспорядочно лежали возле стульев. Прислушался.
- Самый главный и приказывает Козьме Ухтомскому, - выждав тишину, продолжал парень с взлохмаченной шевелюрой,- посылай дождь, где просят, и не лей, где косят. Но Козьма был отродясь тугоухим и все перепутал: стал поливать, где косют, а жарить там, где дождичка просют. Так-то Николка... Не путай божий дар с яишницей...- Он гулко хлопнул соседа по плечу, и все захохотали.
Многократные перекаты грома заглушили хмельной галдеж. Виктор посмотрел в окно: крупные, блестящие, как ртуть, шарики косо и тяжело ударили по крышам соседних домов, запрыгали на булыжной мостовой, зашелестели, исчезая в жухлой траве. Крупные и частые капли разом слились в быстрые ручейки, засверкали повсюду извилистые потоки. Красива скоротечная гроза.
Из глубины кухни донесся раздраженный голос:
- Катюха! Звони дежурному! Опять электричества нет.
- Недосуг мне, - откликнулась пышная буфетчица, едва видная за пивной бочкой. Она усердно крутила буханку, нарезая толстые ломти. - И какой прок звонить? Вся братия вон гудит в углу. До свету ли им... Да и телефон занят.
К буфетной стойке торопливо подошла повариха.
Отерев полотенцем руки, она бесцеремонно забрала трубку у сутулого механизатора в промасленном комбинезоне.
- И что повадились? Чай служебный, не для вашего брата...
- Вот понаставят будок по селу, тогда перестанем ходить, - обиженно огрызнулся тот, но перечить не стал и, прихватив кружку пива, отошел к окну.
- Жди, понаставят тебе... - сердито буркнула повариха и в трубку: - Подстанцию дайте... Подстанция? Почему свет отключили? У меня плита стынет, пироги в духовке... Что?! Я те покажу сама! Вот заявишься после дежурства... Чтоб вас там! Ну, нигде управы на них нет, - она в сердцах повесила трубку и скрылась на кухне.
Запоздалый трескучий раскат заглушил все звуки, водяная завеса стала быстро редеть. Уже побежали солнечные блики, дождик почти прекратился, когда стремительно распахнулась дверь и срывающийся мальчишеский голос завопил:
- Таньку-телефонистку громом убило! Скорую вызывайте!
Суматошно, опрокидывая стулья, все ринулись к выходу. В дверях кто-то упал. Виктор тоже запнулся, но выскочил на крыльцо. По улице, огибая массивное кирпичное здание, куда-то под гору бежали ребятишки, мужчины, женщины. Он бросился вслед.
Возле реки - кольцо растерянных людей. Кургин спешно протиснулся внутрь. Татьянка... Широко разметанные руки закинуты за голову, ноги изломано подогнуты, на меловобледном лице застыло изумление. И сразу увидел другое: два мужика, проворно орудуя лопатами, спешно набрасывали на недвижную Татьянку черную как гудрон землю. Жирные комья чернозема падали, разваливаясь, на живот, ноги, грудь...
- Что вы делаете?- рванулся Кургин.- Перестаньте!
Те оторопело отшатнулись. Быстро перенес ее на траву, сунул под спину пиджак, разжал стиснутые зубы. Он знал приемы искусственного дыхания, не раз тренировался. Но там ладони ощущали притворную слабость партнера, и все походило на странную игру. А здесь - стынущие запястья, плетьми обвисающие руки, страшная, пугающая податливость... Склоняясь, Виктор всеми силами старался выдержать ритм движений. Для него остановилось время - лишь спицей раскаленной пронизывала мысль - вздохнет ли?
Толпа на берегу росла. С тревогой, недоверием следили все за незнакомым парнем - вроде бы с понятием действует, да чем все кончится? Беда. В тягостной тишине стали слышны всхлипывания, бабьи причитания.
- А девка была какая...
- Лучше бы землицей присыпать.
- Матери-то горе... Не переживет Анфиса.
- Цыц, балаболки, не отпевайте... Нарастающая тревога людей передавалась и Кургину. Чувствовал: если сердце девушки вот-вот не дрогнет в слабом толчке, значит...
Ахнула, качнулась толпа, когда Виктор опустил ее безвольные руки,- все кончено. Люди, бессильные перед бедой, в каком-то оцепенении еще смотрели, как незнакомец глубоко вдохнул воздух, как быстро склонившись вдруг прижался к девичьим губам, словно в прощальном поцелуе, - выдохнул... Так повторилось несколько раз.
- Ды-шит... - взлетел дрожащий шепоток и, неуверенный, угас.
Кургин тоже ощутил трепетные удары в груди, едва приметное дыхание. А когда ресницы девушки дрогнули и веки сомкнулись плотнее, он тяжело встал. Все задвигались, заговорили:
- Ожила, слава богу...
- Совсем иззябла девчонка.
- Санитары бегут!
- "Скорая"-то в Косагово уехала, там учительница рожает.
- Аккуратней укладывайте...
- Одеялом, одеялом прикройте!
Кургин выбрался из толчеи, спустился к Ухтомке. Не снимая ботинок, медленно вошел к журчащую воду, приятно холодившую ноги. Странное чувство вдруг овладело им: словно его коснулось мрачное безмолвие, в котором все исчезает. Стало страшно. Но чем глубже погружался он в освежающую прохладу, тем щедрее струилась васильковая голубизна неба, гуще проступала зелень заречных пойменных лугов, и весь мир - ароматный, теплый, поющий,- развернулся перед ним в первозданной красе.


Ольга Аркадьевна Орлова оставила заглохнувшую машину и направилась в районный комитет партии. Двухэтажное светлое здание возвышалось неподалеку. Миновав автобусную остановку, она вошла не в центральный подъезд, а в ворота, и оказалась на крохотном дворе, где возле приземистого гаража стояли обычно райкомовские машины.
- Костя! - окликнула Орлова, а когда из темного дверного проема выскочил белокурый парень, сказала, протягивая ключ: - Принимай... Сотню метров не дотянула - мотор заглох. Какой-то разгильдяй прямо на дорогу выскочил, чуть не под колеса... До сих пор дрожат руки, в себя никак не приду.
- А все потому, Ольга Аркадьевна, что меня не берете,- с упреком проговорил Костя.- Женское ли дело машиной править? Вас колхозные дела одолевают, а тут еще дорожные заботы... Ладно, не переживайте, сейчас пригоню ваш газик. Орлова чуть приметно улыбнулась. Ей всегда нравилась беспечная веселость шофера. Но в район выезжала чаще одна, оставляя Костю заниматься гаражными делами, - любила водить машину и чувствовать себя свободной.
Она вошла в помещение. На втором этаже, в приемной, молоденькая секретарь-машинистка сразу сообщила:
- Здесь Балков. У Лобанова Ефима Михайловича ожидает вас.
- Пригласи их вместе... минут через пять, - распорядилась Орлова и вошла в кабинет.
Это был ее кабинет, второго секретаря Андреевского райкома партии. Просторная комната, обставленная просто и строго: письменный стол, впритык еще один в виде буквы "Т", два книжных шкафа, сейф, журнальный столик в углу и возле него пара кресел. Светлая полировка мебели и три алых тюльпана в узкой хрустальной вазе, стоявшей рядом с чернильным прибором, создавали в кабинете спокойный деловой уют.
Ольга Аркадьевна, приоткрыв дверцу шкафа, огляделась во внутреннее зеркало. Потом села за письменный стол. Некоторое время она внимательно рассматривала цветы. Ярко-красные тяжелые чаши на хрупких зеленых стеблях склонились, на широких лепестках, среди узорчатых прожилок, слезинками искрились росные капли - тюльпаны словно прощались с миром: настало лето, пора их цветения миновала... Любила цветы Ольга Аркадьевна, и садовые, и полевые, могла подолгу созерцать их в тиши. Букетик всегда находился на ее столе - иногда приносила, порою дарили учтивые руководители хозяйств, а чаще украшала цветами кабинет уборщица Платоновна, тоже страстная их любительница, сердечно чтившая "самую главную женщину в районе" за привет и доброту. Душевная нежность одиноких женщин, столь разных по возрасту и положению, была взаимной, они дорожили своими простыми и добрыми отношениями.
Ольга Аркадьевна вспоминала нередко и торопливый шепоток Софьи Платоновны - ты гляди на цветы, во все глаза и подольше гляди, станешь еще краше, мудрее... И обязательно любовь свою повстречаешь. В самом деле, повстречаешь... Уборщица проворно орудовала тряпкой, а Орлова в такие минуты мягко, чуть грустно, улыбалась. Вот и сейчас куда-то отодвинулась, рассеялась горечь испуга, дрожь в пальцах унялась, а она все смотрела и смотрела...
Послышались голоса - инструктор Лобанов и Сергей Павлович Балков, председатель колхоза "Прогресс". Старые друзья и заядлые спорщики, они, схватываясь, горячились и даже сердились друг на друга, говорили громко, запальчиво. Оба задержались перед дверью. Орлова прислушалась.
- Чтобы познать явление, - чеканил Ефим Михайлович,- надо, батенька мой, в суть его вникать... Интенсификация - это значит напряженнее, быстрее, деятельнее... Все дело в собственных рукавах, которые засучивать надо повыше локтя. И вкалывать сообща... Уповать только на государственные капитальные вложения нельзя... Такой подход, Сергей Павлович, ведет к иждивенчеству и потере времени!
- Вот-вот... Ярлыки клеить мы завсегда умели. За один проект с меня полшкуры содрали и еще требуют. А на строительство комплекса где возьму? Бешеные деньги нужны... Соседи? Или ты отвалишь? То-то... Потому и будем вместе с Ольгой Аркадьевной просить в области. По управлениям мыкаться мы поднаторели. У нас ведь как? Сначала у хозяйства все отымут, а потом попрошайничать вынуждают. Вот мы и пребываем в иждивенцах вечных.
Последние слова председатель произнес уже в кабинете. Кряжистый, с исконной крестьянской хитринкой в цепких глазах, Балков вошел по-хозяйски решительно. Поздоровался. Лобанов кивнул молча, насмешливо улыбаясь.
- Извечные дебаты в разгаре? - полюбопытствовала Орлова, приглашая садиться.
- Да, - живо подтвердил Сергей Павлович. - Витает ваш уважаемый инструктор в теориях, ровно жаворонок в поднебесье. Они сейчас голосисто поют - гроза находит... Все за научную и техническую революцию агитирует, да за интенсификацию с кооперацией.
- Что ж, и сухой теорией надо заниматься, - спокойно поддержала Ольга Аркадьевна Лобанова. - Не |то и вечно зеленое древо жизни захиреет. А жизнь, |Сергей Павлович, велит объединять усилия хозяйств. И как можно быстрее...
- А я разве против? - Балков удивленно вскинул брови. - Обеими руками и давно - "за", он показал пухлые ладони и вздохнул. - Очень даже заманчиво связать пять-шесть хозяйств под одно начало. Финансы, корма - все общее... Гибкость, маневр... Хорошо. Однако ж и начальничков, ровно тараканов, наплодим. А это ей-ей как опасно. По-моему, мудрить меньше надо. В таких реорганизациях мало проку. Вот ты, Ефим, спрашивал у людей, почему дела колхозные в гору не идут? Почему в краю нашем хлеборобском мужик от работы все больше увиливает, а к зелью горькому тянется? Почему?
- Ты, Сергей Павлович, прежнюю линию гнешь,- рассмеялся Лобанов. - Узко смотришь... Надо укрупнить ваш колхоз, преобразовать его в совхоз и точка. Тогда все факторы роста...
- Ну, что ты заладил - факторы, факторы... - вспылил вдруг Балков, вскакивая со стула. - Думаешь, я их не выучил? Вот, перечту на пальцах: мелиорация, химизация, электрификация... Все гладенько! А что в натуре? Приходят вагоны - удобрения навалом и мешки пустые в придачу. Грузь, Дарья! И Дарья с Марьей перевяжут носы тряпицами мокрыми, подолы сколют булавками, чтоб химия не задувала, и вваливают. Где труд был здоровый - вредный цех появился. А строители? Приедут... Нам же их и обслуживай! Сам строй, сам помогай, сам у себя принимай объект с недоделками. Но денежки перечисляй сполна! Какое же, к дьяволу, извиняюсь, Ольга Аркадьевна, производственное здесь обслуживание?
Орлова слушала спокойно, а взгляд Лобанова сделался сердитым.
- Не мельчай, - перебил он Балкова. - Это все от древней погудки идет: раньше все лучше было...
- Ох, Ефим, мастер ты душу травить! Не консерватор я, пойми, в трудностях роста разбираюсь. Но какой прок колхозы в совхозы переиначивать? И так уж нет разницы между ними. Остатки прав потеряем, годы прахом уйдут. А невзгоды ведь сегодня хлещут, сейчас, как дождик этот грозовой... - Балков кивнул на окно, по которому барабанили крупные капли, быстро подошел к выключателю, щелкнул. - Вот, полюбуйтесь... Да будет свет! А его нет! Винюсь: сердце кровоточит, когда свою ГЭС вспоминаю. Зачем разбурили? Плохонькая, да своя! Хозяевами были. А теперь концов не сыщешь, звонишь, просишь, - в ответ лишь провода гудят. Такая вот, сухая теория получается, и никакой жизни.
- Ладно, - примиряюще молвила Ольга Аркадьевна, - давайте лучше практикой заниматься.
- Вот, кстати, и практика электрическая, - Сергей Павлович извлек из грудового кармана вдвое сложенную ученическую тетрадь, расправил ее. - Мне тут зять молодой все подсчитал. Любопытная бухгалтерия. - Он положил тетрадь перед Орловой: Из-за отключений только на фермах убытки около шести тысяч рублей за пять месяцев. Коров дойных портим. Настоящий антифактор получается. Кстати, часом раньше видел ихнего брата - монтеров андреевских. Полную машину провезли. Лыка не вяжут, но играют и поют.
Били по стеклам крупные капли. Умиротворяющий шум заполнил кабинет. Сергей Павлович сел и, пока Орлова с Лобановым разглядывали записи, продолжал говорить о наболевшем с горечью, но без прежней запальчивости:
- А в Лучкове еще один антифактор сидит, - он кивнул на окно, на дальний церковный купол, видневшийся за лугами сквозь дождевую завесу. - Праздников череда нескончаема, а народ все ходит и ходит. Одного не пойму: в колхозе в поте лица получают, а отцу Кириллу свои гроши отдают без жалости. На ремонт клуба решали собрать - мало кто раскошелился, не жертвуют. Чудное оно, древо-то жизни.
Под громовые удары редел дождь. Солнечный луч снова упал на письменный стол. Орлова отложила тетрадь, вздохнула: правильно рассуждает Лобанов, но и в председательских словах своя правда, неприятная, горькая.
- Оставьте, Сергей Павлович, эту тетрадочку мне, - тихо проговорила она. - Завтра будет Истрин, поговорю с ним и об этом. -Ольга Аркадьевна помолчала, раздумывая, потом глянула на Лобанова: - А вот электриками, Ефим Михайлович, да и вообще - мелкими организациями, мало мы занимаемся. Очень мало. Давайте перестраиваться.
- Вот какое дело привело к вам, Ольга Аркадьевна, - теперь уже совершенно спокойно молвил Балков. - Еду в область, за проектом молочного комплекса, что в Косагове привязали. Да, готова документация... А посему и обговорить надо, где деньги на стройку добывать будем?
Спустя полчаса Лобанов и Балков ушли. Ольга Аркадьевна распахнула окно, окинула взглядом сельские улицы. После грозового дождя мокрая трава, деревья зеленели густо, черным лаком отливало шоссе. Стремительные ласточки носились над крышами и садами, весело щебеча взмывали в небо. Как быстро все преобразилось - исчезло знойное марево, нет гнетущей духоты. Орлову всегда восхищала мудрая изменчивость природы, когда буря сменяется покоем, и открываются чистые дали. Так бы и в делах людских.
Давно приметила: трудно Балкову, переживает председатель за колхоз свой, за годы уходящие. Конечно, "Прогресс" - артель надежная, хлеборобы научились ладить с землей опольской. И по сводкам все гладко. А долги растут. Сними с дотации - рухнет хозяйство. Помощников вроде бы и много - и строители, и дорожники, агрохимики с мелиораторами, да радеют больше не о хлебе и молоке, а тянут деньги из кассы колхозной. Прибыльно живут, беззаботно. Вон - электрики: не бригада - музкоманда какая-то... А где других взять? Не найдешь. И какой силой в работу втянуть каждого? Чем увлечь? Прав Сергей Павлович, от реорганизаций мало проку. Люди стали равнодушней, безучастней к делу. Почему? Надо искать, находить ответы. Да, теория действительно суха и темна...
Телефонный звонок отвлек от раздумий. Орлова подняла трубку. Чей-то взволнованный голос сообщил: в Ухтомке утопилась Таня Кочеткова, но какой-то парень вытащил из воды, откачал. Девушку увезли в больницу.
Ольга Аркадьевна разволновалась. Семью Кочетковых знала хорошо. И Татьянку не прошло часа как видела - стояла она возле шоссе, держа на плече корзину. Потом пошла мимо Дома культуры, а следом тот незадачливый пешеход с чемоданом. Орлова набрала номер главного врача районной больницы. Уверенный голос успокоил: смертельной опасности уже нет, девушка в сознании. Врач уточнил: не тонула Кочеткова, а поражена была близким разрядом молнии на берегу реки. Необходим постельный режим и курс лечения - возможны сбои и замирания сердца, психическое потрясение очень сильное. В общем, все должные меры приняты.
Ольга Аркадьевна сделала несколько записей в рабочей тетради и убрала ее в стол. Покончив с делами, она вышла на улицу. Сегодня вечер у нее свободен, поэтому она сама может сходить в детсад за Димой.


Косые лучи предзакатного солнца окрасили мягкой желтизной увалистые луга за Ухтомкой, резче оттенили сумеречную дубраву. Залитые рыжим светом неоглядные дали Ополья, казалось, подступили ближе, смотрелись ясно, бугристо. Покоем и миром дышала природа, медленно, словно нехотя, погружаясь в теплый, душистый вечер. Темные глазницы окон стали озаряться ярким светом. Кургин сидел на крыльце, исподволь оглядывая сельскую улицу. Усталость и какая-то смутная душевная тревога не покидали его. Здесь же была и гостеприимная хозяйка этого небольшого, но чистого и уютного домика. Они тихо и неторопливо разговаривали.
Днем, едва выбрался он из Ухтомки, повстречался с женщиной: она поджидала его, держа в руках мятый пиджак. В годах, лицо прорезано глубокими морщинами, смоляные волосы с пепельной проседью. Когда Кургин, перемазанный глиной, в мокрых брюках приблизился, крестьянка грустно вздохнула и сказала с чуть приметной властностью в голосе: "Ступай-ка за мной... Обиходиться надо". И не дожидаясь ответа пошла вперед. Так, неожиданно для себя, обрел Виктор Данилович приют в доме Анны Ивановны Зориной.
- ...село разрастается. Сюда многие приезжают. Сам-то, Виктор Данилович, из каких краев пожаловал?
Говорила она проникновенно, тепло, рассматривая Виктора участливо и открыто.
- На востоке служил... Был на сверхсрочной, да уволился. Решил друзей проведать. Ведь для меня весь свет - дом родной. С войны без отца и матери...
- Стало быть сирота. - Зорина в раздумчивости покачала головой: - Что ж, два сапога - пара. Я тоже бобылкой век доживаю. А из сверхсрочников-то что ушел? Аль надоела служба?
- Как сказать... Случилась одна история неприятная, вот и пришлось распрощаться с армией.
- Бывает, - посочувствовала Анна Ивановна. - Конь о четырех ногах, и тот спотыкается. У меня ведь тоже не гладко жизнь стелилась. - Откровенно и просто она поведала, как правила в войну бабьими бригадами, была председателем колхоза и держала "Прогресс" передовым в районе. Правда, хозяйство тогда небольшое было, одно село. Всем миром управлялись. А потом дело разладилось. В сорок пятом, весной, получила горькую весть - ранен тяжело муж. За тысячи километров уезжала, два месяца пробыла возле калеки, помогала врачам выхаживать. И заботы о колхозе одолевали, оставила мужа в госпитале, вернулась домой. А когда стали возвращаться в село мужики, когда истомившиеся бабы вдруг утратили прежнюю лютость к работе - одни от обретенного вновь счастья, другие от безмерного горя вдовьего, - грянула небывало ранняя зима. До колоса замело пушистым снегом хлебные поля. И сколько ни билась председательша, как ни старались бригадиры,- спасти зерно полностью не удалось. Началось следствие. А беда, как водится, в одиночку не ходит, - прилетела похоронка из госпиталя.
- Вся жизнь по другой колее пошла. На бюро райкома из партии исключили, потом суд, тюрьма. Да вскоре амнистировали. Опять стала в колхозе работать. Председателем уже был Сергей Павлович Балков, он и сейчас правит. Да, сказать по правде, не бабье это дело народом управлять. Дело тяжкое... Но веришь, Виктор Данилович, представлю хлеб тот погибший - душа болит. Страшные ведь годы выдались... И муж в чужих краях остался. - Она помолчала, покусывая кончик платка, встрепенулась: - И что это я все про свое заладила... А не лучше ли тебе, чем друзей по свету искать, обосноваться в Андрееве? Работу подберешь... Сверхсрочника да удальца такого сразу куда хошь возьмут. Вон, как Татьянку ловко вызволил. А жить у меня можешь сколько угодно.
- Спасибо. Осмотреться надо сначала... - Кургин помедлил, все еще не решаясь задать давно приготовленный вопрос, потом тихо спросил:- Анна Ивановна, здесь где-то Ирина Еремина живет. Не знаете такую?
- Ирина? Померла она... Уже лет пять или шесть тому. Иринка-то Еремина в город уехала, на врача учиться. Да недолго пробыла там. К зиме вернулась и матери во всем повинилась. А роды были тяжелые - не выдержала. И мать ее вскоре преставилась, от переживаний за дочь... А ты ее как знаешь?
Кургин слушал, и ему стало вдруг холодно, нервно задергалась левая бровь. Все его мечты и надежды рухнули сразу и навсегда. И случилось это уже давно, только он ничего не знал. Не хотел знать... Не ответив Зориной, переспросил:
- А... ребенок?
- Мальчик на свет явился. Димой назвали. Сейчас уж в садик бегает. Теперь он Димка Орлов.
- Орлов? А почему не Еремин?
- Да старшая сестра иринина Ольга усыновила мальчика. Тогда она еще учителем работала, а муж-то, Орлов Евгений Захарович, директором школы был. Видный мужчина, только в вино ударился... Разошлись. А фамилию она сохранила. Сама Ирина про отца будущего ничего не сказывала. И что говорить? Какой-нибудь хлыщ городской окрутил девку да бросил...
На столбе, перед домом, вспыхнул свет. В белом конусе его снежным хороводом замелькали ночные бабочки.
- Ишь, сколько их разлеталось, - удивилась хозяйка. - Хватит, однако, старое ворошить. Пойдем-ка, Виктор Данилович, ужинать, засиделись.
Ночью Кургин почти не сомкнул глаз. Разрывала мозг режущая боль... Случилось однажды - яркая дуга полыхнула перед лицом. Вспышка ослепила, но вскоре зеленые пятна исчезли. К вечеру он даже забыл про короткое замыкание, но глубокой ночью проснулся от нестерпимой рези. Казалось, кто-то воткнул в зрачки длинные спицы и рывками, медленно заглубляя, крутил их. Все повторялось: в мучительной дреме ему виделась яростная гроза, жгучие разряды молний впивались в истерзанное тело. Виктор не стонал, лишь подушка к утру намокла от слез.

Продолжение

  1. Гроза в Андрееве
  2. Зеленый Шум
  3. Первые встречи
  4. Искры дружбы
  5. Авария
  6. Холостой ход
  7. Короткое замыкание
  8. Электричество работает
  9. Ученье - Свет
  10. Время решать
  11. Глухая деревенька
  12. Гололед
  13. Сотворение чуда
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]