ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

"Последняя фаза"

Глава 4. Искры дружбы

Дня три спустя Кургин съездил в Опольск, познакомился с центральной базой РЭС, был представлен в службах управления. Вернулся с копией приказа о назначении мастером Андреевского участка электросетей. Второй параграф документа гласил, что Зайцев Г.И. переводится в старшие электромонтеры. Подумалось: обидится "председатель экзаменационной комиссии", понижение все-таки... Но Григорий встретил новость спокойно, даже с удовольствием: он уже давно просил избавить его от хлопотливой должности мастера.
Суматошные будни сразу поглотили Виктора. Каждое утро теперь, придя пораньше на участок, он торопливо выписывал наряды и направлял монтеров по рабочим местам. Сам, сопровождаемый обходчиком, тоже уходил на линию. Хотелось ближе познакомиться с ребятами и детально, на местности разобраться со схемой электроснабжения. Шагая с напарником от столба к столбу, осматривая опоры, изоляторы и бугристые опольские дали, проходили за день десятки километров. Поздним вечером, возвратясь из обхода в дом Зориной, Кургин наскоро ужинал и, охваченный свинцовой усталостью, засыпал мгновенно. Только ноги, с непривычки, ломило даже во сне. А утром все начиналось сызнова.
Монтеры тоже внимательно присматривались к новому мастеру. Меж собой судачили, что усердие и деловитость его скоро войдут в норму. Правда, неутомимость в ходьбе, как и стойкость на "экзаменах", оценили, - сила мужская и особенно находчивость в спасении Татьянки внушили уважение.
Однажды утром, когда Кургин хотел уже отправиться по очередному маршруту, к нему подошел Прохор Лукич Федоров.
- Ты вот что... - проговорил он спокойно и как-то по-особому весомо. - Понапрасну время и ноги не гробь. Линии осматривать не с начала, а с конца надо. Так быстрее... Машина-то зачем?
Простая мудрость шофера сразу ускорила дело. Теперь Лукич - все монтеры звали его по отчеству, выражая тем особое уважение, - лишь ему ведомыми проселками, по едва приметным тележным колеям, а то и по бездорожью доставлял обходчиков до самого отдаленного села за какой-то час. Знал он окрестные места досконально, каждый овражек и перелесок, каждый ручеек и песчаный брод. Проводив "Машку", мастер и монтер отправились обратно, внимательно оглядывая столбы и провода, помечая в рабочей тетради дефекты, недостатки.
Последнюю "высоковольтку" осматривали с Борисом Крутовым. Пропыленные, с обветренными лицами и пересохшими глотками, - за день отмахали километров пятьдесят, - вышли к вечеру на широкое взгорье. Перед ними, внизу, раскинулось озеро, Ухтомка изливалась из него и серебристо петляла по плоскому заливному лугу. Дальше, на возвышении, Андрееве - конец пути. Невольно остановились, любуясь закатной зарей.
- Устал? - спросил Курган.
- Нет. К ходьбе мы привыкшие...
Крутов невысок, щупл, но в подвижном теле его угадывалась сила и стремительная легкость. Весь день шагал он рядом как-то неслышно, в отличие от других монтеров не предлагал передохнуть через каждый десяток километров.
- Теперь, Виктор Давидович, ты все линии исходил, так вот над какой задачей подумай. Глянь-ка туда...
С возвышения хорошо просматривались две высоковольтные линии, что с разных сторон огибали Андрееве и уходили вдаль, к другим селениям и деревушкам. К ним-то и присоединены были трансформаторные пункты - монтеры звали их коротко: ТП, - питавшие энергией районный центр. При такой схеме любое повреждение на отдаленном участке отражалось на головном: половина андреевских домов и организаций оставались без света. Не проходило дня, чтобы из больницы, школы, промкомбината или из других хозяйств не пожаловались на плохую работу электриков. Мысль Крутова была проста и разумна: построить для райцентра отдельный фидер.
- В общем, предлагаешь разукрупнить сети... - резюмировал Кургин. - А что же сразу так не сделали?
- Проектировщики, видать, паводков испугались. Большие-то случаются, да раз в десять лет... Можно так сделать: вдоль Ухтомки участок покороче пустить и повыше, к огородам прижаться... А ту сторону села запитать с другой стороны. Охватим Андреево подковой. Вон тем прогоном, мимо кладбища, и прямехонько к больничной ТП подведем. До зимы бы схему переиначить, а то житья нет. И начальство районное успокоится. Задергали мы всех...
- Верная мысль... - согласился Кургин и неожиданно проговорил: - Давай-ка здесь мы расстанемся, а я пойду туда... - И, махнув в сторону озера, он сразу пошел прочь. Неподалеку обернулся: - Завтра мы обсудим твое предложение.
Борис пожал недоуменно плечами, обиженно хмыкнул и, постояв, устало побрел домой. Натруженные ноги гудели, хотелось пить. Всю дорогу он готовился к этому разговору, а мастер просто отмахнулся. Истрину доказывал - денег, говорит, нет на реконструкцию... А через пень-колоду линии городить - денег хватает. Почти в каждом деле так. Начальства кругом много, а проку мало. Мастер называется... Кругов отыскал взглядом далекую фигурку Кургина - тот уже приближался к озеру.


Кургин торопился. Когда миновал плотину, приметил у небольшого укромного заливчика двух рыбаков. Они сидели почти рядом, перед каждым - веер удочек. Виктор узнал их: Николай Кочетков и Костя Шламов, монтеры с участка. Хотел пройти, но Костя, не оборачиваясь, окликнул:
- Что не подходишь к нашему шалашу, Виктор Данилович?! Рабочий день кончился, можно и передохнуть на природе. Вона раздолье какое...
Кургин невольно проследил за размашистым жестом Шламова. И верно, красота несказанная... Впереди - широкая, ртутью отливающая недвижная гладь. На берегах - ни деревца, ни пушистого кустика. Лишь поодаль, средь густой росной отавы выносятся желто-серые стога, источающие тепло и аромат увядших цветов. Оглянувшись на погост, густо заполненный деревьями и оградами, Виктор присел рядом с рыбаками. Ему не хотелось, чтобы монтеры видели, как он идет на кладбище. Именно туда он заспешил, покинув Крутова. Когда увидел издали погост, вдруг остро ощутил ноющую боль в сердце, горькое желание посетить могилу Ирины.
- Последнюю линию обошли сегодня с Крутовым. Сапоги разбил напрочь... - нарушил Виктор общее молчание. - Клюет?
- Погоди чуток, - в азартном напряжении прошептал Шламов и ловко поддернул гибкий удильник - крохотной молнией в воздухе сверкнула рыбешка. - Эх, уразу закатим... - причмокнул Костя, насаживая очередного живца. - А с сапогами была и у меня история... Любо-дорого вспомнить.
- Выкладывай-ка свою историю, - подначил сразу Кочетков, приготовясь слушать.
Низкорослый, кряжистый Шламов был - по его же словам - на всех зверей похож: смуглое широкоскулое лицо с приплюснутым носом и сросшимися бровями всегда выглядело сумрачным. Могучий голос и темные с проседью волосы, что бараньей шапкой наползали на узкую полоску морщинистого лба, как бы подчеркивали простоту его натуры и природную нескладность тела. Скорый на выдумку, любил он приврать. И когда с упоением рассказывал свои нескончаемые байки, в его раскосых глазах вспыхивала азартная смешинка, а большой красногубый рот в улыбке смягчал угловатые черты.
- Работал тогда я... - живо заговорил Шламов и, замолчав, закинул удочку. - Впрочем, неважно... Костя Ша везде работал. Был у нас монтер, не то, чтоб совсем, - он крутнул пальцем возле виска, - однако ударенный слегка. Молчаливый, сонный... В иной день слова не вытянешь. Так и прозвали - Молчун. И, скажу вам, силища у него была! Бешеная, дикая сила! Я здоровяком считался, а супротив Молчуна - кишка тонка... Посылает однажды нас бригадир за трансформаторным маслом. Молчун взвалил на телегу бочку, вожжи в руки - поехали. А я приметил, что бочка-то... без дна. Ну, думаю, проучу чертяку. Заговоришь у меня. Приехали на участок. Молчун с двумя ведрами поплелся за маслом, а я свалил бочку кверху купором, держу воронку. Раз он принес - вылил... Два - вылил... В общем, он молча таскает, а я молча держу. На тринадцатой ходке не выдержал Молчун. "Полная?" - спрашивает. - Еще ведер двадцать, -отвечаю. Посмотрел он удивленно на меня, потом на бочку бельма выпятил и под ноги уставился. А по земле - река масляная бежит. - "Откуда масло?" - Из бочки, вестимо, - говорю. - "Худая?" - Не-ет, отвечаю ехидно, сверху целиковая, внизу только дно вырезано. Автогеном, наверно... Прорвало тут Молчуна. - "Чего же ты молчишь?!" - орет. А ты почему, черт безротый, языком не шевелишь? - кричу в ответ. Сцепились. Он меня за грудки сгреб. А я тычком ему в поддыхало: - левой - тух... правой - тух... И хоть бы хны! Будто в баллон автомобильный колочу. Непробивное брюхо попалось. Тут Молчун своим кулачищем-пудовиком ка-ак ж-ж-ахнет меня по черепушке, что быка на бойне. Ну, в глазах сразу вольтова дуга вспыхнула, сыпанули искры, и я отключился... Во всей красе своей растянулся в масляной луже.
Живо представляя себе коротыша Костю барахтающимся в масле, Кочетков и Кургин весело рассмеялись.
- Но беда-то потом пришла, - продолжал Шламов, поглядывая на поплавки. - Пиджак, рубаху и портки, конечно, сразу выбросил. Да еще за масло удержали... Но здесь - с обоих, по справедливости. А через неделю пришлось и сапоги выкинуть. Подметки разъело... До сих пор сожалею, яловые, на заказ шитые...
Кургин уже знал, что Костя Шламов появился в Андрееве в разгар электрификации района. По обыкновению он ходил в стеганой телогрейке, стянутой в поясе ремнем, но распахнутой "до пупа". Из-под рубахи проглядывала крепкая грудь, покрытая сплошь черными и белыми завитушками. Стоптанные керзачи и перекинутая через плечо сумка с монтерским инструментом довершали расхристанный вид. И если в праздничные либо предвыходные дни Костя иногда принаряжался - надевал дорогое пальто, костюм и даже повязывал галстук, - то выглядел неуклюже, чувствовал себя неловко и, как девица, смущался посторонних взглядов.
Зато в работе Шламов был сноровист и неутомим, - не ведая страха взбирался на опоры, с шутками-прибаутками подвешивал гирлянды изоляторов, голосисто взбадривал монтеров, когда гужом тянули провода либо раскатывали увесистые бревна. А голос его и впрямь отличался особой мощью, какой-то дальнобойностью.
Больше всего Костя Шламов любил мужское застолье и слыл непревзойденным устроителем увеселительных пирушек. Обычно после зарплаты или удачного "калыма" его лицо оживлялось, и он восклицал, делая размашистый жест: - "Айда в чайную, братва, приглашаю... Ураза будет - на ять!" В безденежье - скучнел. Но, поразмыслив, принимал решение: - "Топайте за мной. Добуду - устрою такую уразу, ахнете... С Костей Ша не пропадешь!" И Шламов, неистощимый на выдумки, занимал под будущую работу, продавал немудрящие свои пожитки... Организовав "уразу" - по его словам: щедрое угощение, - он становился веселым, балагурил, рассказывал о своих похождениях. Многим аккуратно и добротно Костя провел в домах освещение и - удивляло это хозяев - никогда не интересовался оплатой: довольствовался тем, что дадут. Случалось, уходил с одной благодарностью. Постепенно сельчане привыкли к разбитному мужику и навсегда закрепили за ним два прозвища - Костя Ша и Ураза.
Косте тоже приглянулись раздольные земли Ополья, полюбились простодушные хлеборобы. И когда завершилась электрификация района, ему, как специалисту, предложили остаться. Так впервые Константин Яковлевич Шламов обрел оседлое жилье в небольшой комнатушке, выделенной райкомхозом в деревянном домике.
Поплавки застыли.
- Кончился клев, - усмехнулся Виктор, поглядывая на рыбаков. - Не везет...
Алая заря отражалась в темнеющей озерной глади. В отдалении слышались шумные всплески - рыба играла.
- Это вы гоготом всю живность распугали, - отозвался Шламов. - Только нам, Виктор Данилович, не клев, а улов нужен. Считай... Удилищ сколько? Десять. А поплавков? Девять. Вот и смекай: одна пробочка потонула. Стало быть, самое время тащить. - И глянув хитро на ухмыляющегося Николая, добродушно предложил Кургину: - Попытай-ка счастья, мастер, подсеки... Только не рви дуром, а мастерство покажи.
Кургин, соблазнившись, приблизился и с плавным усилием потянул, - но вынырнул не трепыхающийся карп, а целлофановый пакет. С прозрачной пленки стекала вода, внутри просматривалась бутылка, консервы, хлеб.
- Порядочек, - радостно воскликнул Шламов, подхватив "улов". - И, разворачивая, объявил: - Эх, уразу сейчас устроим, закачаешься! Присоединяйся, Виктор Данилович... С устатку положено взбодриться, а завтра - выходной.
- Спасибо, не буду, - отказался Кургин. - Настрой не тот... Я лучше для бодрости искупаюсь. - Чтобы избежать уговоров, он быстро сбросил одежду и стремительно бултыхнулся в воду.
- Ишь, гордый какой... - недовольно поморщился Кочетков, сматывая удочки.
- Чудак ты, Николай Григорьевич... - упрекнул напарника Шламов. - Он правильно действует. Не положено мастеру выпивать с монтерами даже в нерабочее время. Святой закон. И потому - достанется нам ровно в полтора раза больше. Наукой доказано.
Выпили, закусили, поглядывая на плывущего к противоположному берегу Кургана. Хмельное тепло разлилось в крови, ударило в головы.
- Дак уразумел, какой убыток я понес, когда в масле, будто вот эта шпротина, искупался? А ком-пен-сацию так и не получил...
Кочетков удивленно уставился на собутыльника:
-Темнишь, Костя...
Шламов помолчал, приглядываясь, потом решился.
- Давай-ка откатим бочонок с маслом лучковскому попу. Будет и ураза и ком-пен-сация.
- На кой ляд ему трансформаторное масло? - озадаченно спросил Николай.
- Ох, настоящий Фома... - фыркнул Костя, - и точно - нехристь. Батюшка замест лампадного его верующим продаст. Нам оптом оплатит - договоренность имеется, а с православных по гривне за наперсток слупит. Понял? Чистое масло завсегда дорого стоит. Ну как, по рукам? Молящимся тоже помогать надо... Святое дело.
Кочетков молчал, раздумывая. Уже слышался плеск воды - подплывал Кургин, а он все сидел недвижно.
- Уж не с мастером ли хочешь посоветоваться? - не вытерпел Шламов, и в голосе его прозвучали грозные нотки.
- Рискнем, - согласился Кочетков и пожал протянутую руку, хотя на душе сразу стало муторно. Когда мастер выбрался из воды, он с нарочитой бодростью воскликнул: -Сестрица моя, Виктор Данилович, Татьяна, приветы вам из больницы шлет, а я передать их никак не могу - начальство всю неделю по линиям бродит.
- Спасибо, - припрыгивая и махая руками, чтобы скорее обсохнуть, откликнулся Кургин. - Как у нее, на поправку идет?
- Домой просится.
- Бабы - они живучие, - прогудел Шламов. - А уж коль парень дыханье рот в рот делает - любая враз оклемается. Даже Василиса Прекрасная...
- Думай, что несешь! - разозлился вдруг Кочетков. Чай, сестра она мне, девчонка молодая... Питерскому скажу - он тебе задаст за невесту, как тот Молчун.
Монтеры завздорили, потом сладко закурили. Уходить с озера они еще не собирались, и Виктор, простившись, заспешил к Зориной. Солнце уже скрылось за горизонтом, и над погостом сгущалась тьма.


В воскресенье Кургин проснулся поздно. Анна Ивановна уже вернулась из магазина и на кухне выкладывала на стол покупки - хлеб, пачку сахарного песку, какие-то кульки и свертки. Увидев в приоткрытую дверь, что постоялец поднялся, сразу начала сообщать новости:
- Анфису Михайловну, мать Татьянкину возле раймага повстречала. Про дочку сказывала да поклон тебе передала... Поправляется голубушка. На той неделе, видать, совсем выпишут.
- А что если я навещу ее? Можно?
- Отчего же... Сходи. Вот пополдничаем, и ступай.
Виктор и Анна Ивановна как-то незаметно и быстро привязались друг к другу. Относилась она к своему квартиранту по-матерински, как к сыну, и Виктор тоже заботился, принял по дому всю мужскую работу и зарплату стал отдавать Зориной - пусть хозяйствует.
В больнице его встретила полная и добродушная сестра, туго затянутая в белый халат. Глянув на посетителя и стараясь быть строгой, спросила:
- А вы кто ж ей будете - брат, сват, аль ухажер?
Кургин замялся, не зная что ответить.
- Смотри парень... - погрозила она пальцем. - Прознает Ян Питерский - не сдобровать, он жених ревнивый.
- На дежурстве Ян, не узнает... Крестницей, пожалуй, Татьяна теперь мне будет. В ту грозу я ее в чувство приводил.
- Так бы и сказал, что сам спаситель заявился... Одевай-ка халат.
Татьянка полулежала на подушках. Увидев входящих, потянула на грудь одеяло, вскинула брови. Но тотчас узнала Кургина, радостно заулыбалась.
- Встречай, Татьяна, своего ангела-хранителя, - молвила сестра, подставляя к кровати стул. - Век его благодарить должна. - И уже закрывая за собой дверь: - Только не долго... А то настоящее паломничество сегодня.
- Как самочувствие, Танюша? - присаживаясь, поинтересовался Виктор.
- Спасибо. Врачи не отпускают. А я готова хоть сейчас сбежать. Погода такая хорошая, на озеро хочется.
Глаза девушка заблестели, а бледное лицо покрылось румянцем. Татьяна не сводила с Виктора восхищенного взгляда.
- Я так рада, что вы пришли. А вы не обиделись тогда на меня? За насмешку... Пожелала вам под телегу не попасть... Пошутила неудачно как-то. А сама, вот, прямо под молнию угодила.
- Страшно было?
- 0й, не спрашивайте... И да, и нет...
Татьянка на минуту закрыла глаза, и лицо ее сделалось восковым. Виктор спохватился - нельзя об этом. Чтобы отвлечь, весело спросил:
- Кто же тебя навещает? Наверное, Ян?
- Я сказала, чтоб его не пускали... Не хочется его видеть почему-то. А сегодня с работы телефонистки приходили, потом мама была... И Ольга Аркадьевна Орлова посетила... Слыхали? Вот, книжку мне принесла почитать и конфеты.
Виктор смутился.
- А я вот не догадался...
- Это чего не догадался, молодой человек? - в палату вновь забежала сестра.
- ...гостинец, говорю, не догадался купить.
- И очень хорошо. С передачей бы я тебя сразу прогнала. Родственники да приятели - все с приношениями. Без этого питание хорошее. Лишь для Ольги Аркадьевны исключение сделали.
- Угощайтесь... И вы, тетя Дуся, - Татьянка поспешно раскрыла коробку.
- Давай отведаем, - соблазнилась сестра. - Чай, городские конфеты... Коробка одна - загляденье.
- Побеседовали значит... - молвил Кургин, чувствуя, что посещение Орловой взволновало его, ведь они могли здесь встретиться.
- Нет, она быстро ушла. Дела райкомовские... Ольга Аркадьевна и по выходным в хозяйства звонит. Всю смену иногда соединяешь ее с директорами да председателями.
- Так-то оно так, милая, только торопилась Аркадьевна по другой причине, - и тетя Дуся грустно вздохнула. - Аль не приметила, как она палату оглядывала? Здесь же Иринка, сестрица ее перед родами лежала. Тогда, почитай, каждый день она сюда захаживала. Тягостно ей в палате этой находиться, я уж сразу поняла. На могилки она поспешила.
- А что с сестрой случилось? - сумрачно спросил Кургин, стараясь ни на кого не смотреть.
- Да уж не время вспоминать былое, - бодрясь и отирая скомканным бинтом глаза, отозвалась тетя |Дуся. - Известно, что в больнице случается... Ах, конфеты хороши! Век бы ела да на горе не глядела. Ты тоже, мил человек, не задерживайся долго. Видишь, у красавицы нашей блеск в глазах лихорадочный. Вот, опять кто-то меня кличет... - И сестра выкатилась за дверь.
Виктор обвел взглядом палату - небольшая квадратная почти комнатушка, железная кровать, тумбочка, оштукатуренные белые стены. Здесь лежала Ирина, отсюда она ушла навсегда, отдав жизнь малютке... Он посмотрел на Татьянку, и лицо ее вдруг стало расплываться, словно в тумане, исчезать...
- Что с вами, Виктор? Вы расстроились? Кургин потер лоб рукой, встал.
- Выздоравливай быстрее, Танюша, - проговорил как можно мягче и ласковее. - У меня ведь тоже заботы, и надо торопиться. Пора. - Помедлив, он быстро склонился и поцеловал ее в щеку. - Мы еще увидимся, крестница...
Туда, скорее туда, где сейчас Ольга Аркадьевна. Обогнув больницу, Виктор вышел на тропинку, ведущую к погосту. Ненадолго спустился в неглубокий овражек, где нарвал букет луговых цветов, и вскоре уже открывал покосившуюся калитку. На кладбище, однако, было пустынно и тихо.
До рези в ладонях сжимал Виктор грани острых железных пик. За могильной оградой, на черном глянце памятника овальные эмалевые портреты, даты начала и конца, - мать и дочь. Тяжелым, холодным камнем обернулась его первая любовь. Она мстила ему тоскливой болью, тревожными раздумьями, от которых не было сил избавиться. Открыв быстро дверцу, Кургин положил букетик рядом с почти таким же и встал на прежнее место.
Виктор вглядывался в овальный портрет: те же мягкие округлые плечи, легкая грустинка в миндалевых глазах и... улыбка - может, показалось? - но краешки губ чуть вздернуты. Да, смущенно застенчивая улыбка, как в Зеленом Шуме, когда он, забывшись, неотрывно смотрел на Ирину. Вот и все, что осталось от первой любви... А Димка? Виктор вздрогнул, напрягся: неужели и он будет расти сиротой? Никогда.
- Здорово, Виктор-победитель! Аль родню проведать зашел?
Кургин вздрогнул. Неподалеку стоял человек и смотрел на него круглыми от удивления глазами. Морщинистое остроносое лицо его выражало любопытство и, как показалось Виктору, некоторую подозрительность. Кургин невольно отпрянул от ограды, но тотчас узнал Стрельцова.
- Так, интересуюсь, - пробормотал он.
- Энто правильно.
Петляя в лабиринте узких проходов, старик приблизился, протянул шершавую ладонь. Поздоровались.
- Коль корни в Андрееве пущаешь, все знать должен, - не помолчав и минуты заговорил Еремей Петрович. - И про временных, и про вечных жителей... Ежели интерес какой имеется, я про тутошних поселенцев - он кивнул на могилы - многое могу поведать... Почитай, все кресты и монументы каменные на моей памяти поставлены. Эту могилку Ольга Аркадьевна, секретарь нашего райкома, облагородила. Старательная женщина, была тут недавно. Видишь, враз два пучка цветочных положила...
Кургин неторопливо пошел к выходу, Стрельцов ковылял следом. Закрыв за собой калитку, молча постояли, словно вслушиваясь в вечный покой, в пошли вместе.
- Я-то частенько сюда захаживаю, - заговорил Еремей Петрович. - Иной раз старуху свою постращаю: помирать, мол пошел, но больше - но делам. Местечко приглядываю. И, понимаешь, никак... То бугры... То ямы, будто черт наковырял... Энто на вид лишь гладко. А потом - соседи не всегда устраивают. Убраться к месту и вовремя - дело, брат, не простое. Тут наука нужна. Жизнь-то пробежала большая... Не хочется абы как меж могил затеряться.
Кургин покосился на деда: держится молодцевато, прихрамывает бодро, хотя и дышит часто. Спросил, чтобы отвлечь от мрачных раздумий:
- Лампочки хорошо светят дома?
- Э-э, Виктор Данилович, лучше не придумаешь. Спасибо за интерес. И в горнице, и в коридоре, даже в погребе свет устроен. Ураза самолично оборудовал. Бывают, конешно, сбои да перерывы. Так они во всяком деле случаются. А тут - электричество, штука сурьезная... Бывало, в старину-то, свечу стеариновую по святым праздникам лишь засвечивали. А в будни - с лучиной... Щепани налущишь кесарем и втыкаешь в светец цельный вечер. Дымно и копотно. А в горнице - потемки. Да что говорить, на все село одна имелась лампа-молния. И та в монастырской трапезной висела. Вот, клюшки-мотушки, в этом самом...
Кургин глянул на каменное строение, к которому они неторопливо приближались. Громоздкое двухэтажное здание в виде буквы "П", сильно вытянутой по горизонтали, тяжело нависло над Ухтомкой. Рядом с ним тогда разбила молния опору, и хлестнуло проводом Татьяну. Виктор потом приходил на то место, осмотрел и монастырь, крепостью вставший на берегу речушки.
- Полтыщи лет каменюге. А может и поболе... Козьма Ухтомский возвел, настоятель первый. Святым почитался за чудеса всяческие... И колодец святой имеется, Липатра моя да еще две-три старушки по воду приходят на праздник. Чистейшая! Хотя святость-то давно порушили и забывать все стали.
Стрельцов предавался воспоминаниям охотно, с удовольствием, и в голосе его звучали то грустные, то бодрые нотки. Все рассказанное он переживал искренне и открыто.
- Андреевские мужики-то искони пастуховали... - продолжал меж тем Еремей Петрович. - Это сейчас всюду механизаторы да комбайнеры... А бывало, как по весне прочернеют на буграх прогалины, племя мужское гуртом - в отход, скотину пасти. С песнями да музыкой, на рожках играючи уходили. По всем уездам и губерниям соседним разбредались. Отсюда, из Андреева, и слава о рожечниках пошла по свету...
Последние слова Стрельцов произнес с некоторой гордостью, даже тронул попутчика за рукав и поднял вверх палец, - соображай, мол, в какое знаменитое место приехал. Но тотчас погрустнел.
- Взрослые пастухами, а мальцы подпасками да пастушонками на чужбине промышляли. В летнюю пору одни бабы в селе оставались. Сердешным и в поле, и в огороде, и дома приходилось управляться. А работенка крестьянская ох не легкая, клюшки-мотушки...
Монастырь же был не простым. Опальным числился. Попы да монахи в нем за провинности кару несли. Только вот беда: порядку в том заведении, ну - никакого не было. Едва мужики схлынут, расстриги, знамо дело, в разгул ударялись. Начинали по домам шастать и к бабам примазываться. Посчитать, то каждую третью за сезон окрутят. Лестью, обманом разным брали и силой тоже...
Пастухи возвращались осенью, по первой пороше. Поначалу в печах отпаривались. Не доводилось? В краю нашем издревле в русских печах калились. Конешно, не дюже способно. То в саже вылезаешь, иной раз солома от угольев задымит... Пока ерзаешь, еще зад к кирпичам приваришь... Смех и грех. Но тепла и пару хватало. Так вот: отмывшись, разбредались все по трактирам. Шесть харчевен в селе было, предостаточно. За чаркой, как водится, новостями обменивались. Дознавались и про козни поповские. А распалив себя вином и ревностью, собирались грозной силой и приступом - на монастырь. Били греховников боем смертным, душу отводили за позор мужской. И жен-чертих в кнуты брали. Правда, детишек пригульных опосля не забижали.
Но распри на том не кончалися. Теперь уж попы сговор устраивали. В канун дня Козьмы Ухтомского объявляли они замирение. Созывали всех пастухов в монастырскую трапезную, на угощение и самогон не скупились... Мужик-то, вестимо, и в будни до зелья охоч, а в святой праздник особливо. А тут еще морозы лютые, и припасы к концу декабря шибко тощают. Пили в усмерть на дармовщину. Бывал и я на тех гульбищах. Надравшись, - заново счеты сводили. Дубасились крепко, чем попадя, и кулачищами, и кольями. Плошки в черепки обращали, скамейки, рамы и кости тоже переламывали. Однако вот чудно: ту самую лампу-молнию берегли как зеницу. Свет тогда ой как нужен был. Разочка три, эдак, за зиму перегащивались. Дикая жизнь была, паря...
Еремей Петрович вздохнул глубоко и сокрушенно: даже дни черные обратило время в дорогие сердцу воспоминания. Но сразу отмахнулся:
- Известное дело, обычай бычий, да ум был телячий... Ох, разболтался я, - сокрушенно воскликнул Стрельцов. - Ты, Виктор Данилович, не сетуй, теперь в Андрееве все по-другому. О поре той глухой только мы, старики замшелые, и ведаем. Поживешь, очень даже места наши слюбятся. Сроднишься с Опольем...
- Сроднился уже, Еремей Петрович.
Словно сбегая с крутого откоса, уже не в силах остановиться, Виктор не мог больше молчать. И пусть впереди неведомые ухабины и повороты, будь что будет, только до конца все поведать - зачем ехал в Андрееве и что случилось в Зеленом Шуме. Рассказав об Ирине и тайне, что встала теперь на пути к сыну, он испытал мучительное облегчение.
Луговая тропинка в этом месте вбегала в длинный узкий прогон, сжатый высокими огородными плетнями из орешника, и дальше выходила на широкую сельскую улицу. Оттуда доносились запальчивые голоса мальчишек, глухие удары по мячу. Здесь же было тихо.
- Что исповедался - правильно энто... Лопнул, стало быть, чиряк на совести твоей. Перегорел... - Еремей Петрович склонил голову и говорил по-стариковски рассудительно: - Жизнь, конечно, не коломенская верста, не у каждого длинная да прямая. Крутые в ней заносы случаются. Но вечно себя корить - не след. Ты сыну своему Димитрию первая причина, а не смерти Ирины.
Старик откашлялся, поднял голову. Глядел он теперь на Кургина по-судейски строго, даже сурово.
- Вот что скажу тебе: имя родительское - звук пустой... С ним еще свое здоровье и душу отдать надобно. У меня в войну-то трое на фронте полегли. И я с каждым в ту землю ложился, потому и не принимает она меня так долго... В таком деле не спеши. Поживи, осмотрись да взвесь, опосля ступай к Ольге Аркадьевне и все скажи по-чести. Как женское сердце рассудит, так и быть тому. Она замест матери Димке-то, всяк подтвердит. Может, и ей помощь твоя сгодится. А там - как судьба повелит. Однако не торопись... Уже коль работа и дите здесь, и подруга в земле опольской, стало быть и впрямь корень жизни твоей здеся. Прощевай. Кашель меня душит чтой-то, клюшки-мотушки...
Уже издали Еремей Петрович крикнул:
- А за Ирину на тебя зла иметь не буду. Сродственница была мне. Жизнь - она ведь мудреная. И про все, что сказывал мне, смолчу! Прощевай!
Кургин стоял, прислонясь к угловому столбу забора. Щемящая боль куда-то исчезла, наступило тихое умиротворение. Из всего сказанного Стрельцовым в голове осела одна мысль: корень твоей жизни - здесь. Да, женское сердце рассудит... Ясно представилось задумчивое лицо Орловой, и в глубине души вдруг ощутил, что Ирина очень сильно походила на свою старшую сестру. Интересно, на кого похож Димка? - подумал Виктор и, глубоко вздохнув, пошел мимо монастыря к Ухтомке.

Продолжение

  1. Гроза в Андрееве
  2. Зеленый Шум
  3. Первые встречи
  4. Искры дружбы
  5. Авария
  6. Холостой ход
  7. Короткое замыкание
  8. Электричество работает
  9. Ученье - Свет
  10. Время решать
  11. Глухая деревенька
  12. Гололед
  13. Сотворение чуда
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]