ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

"Последняя фаза"

Глава 7. Короткое замыкание


Шламов сидел верхом на траверсе анкерной опоры и радостно пел:
И землекопы мы, и плотники,
Да мы электрики-высотники!
Сверху ему хорошо была видна вся трасса - до самого горизонта на столбах электрики: Зайцев, Крутов, Бессонов, Кочетков... Похожи чем-то на темных птиц диковинных - когтями в опоры вцепились, а поясами к их вершинам пристегнуты, стоят изогнувшись, грузно. Все одним заняты, провода от изоляторов отвязывают. На земле только Кургин с Лукичом. Лебедку крепят и шест для замеров приспосабливают. Хочет мастер провода по науке отрегулировать. Пусть старается. Нахлобучки-то не миновать ему, это уж как пить дать. Костя Ша не ошибается. И поделом, размышлял, распевая, Шламов. Не плыви супротив течения, считайся с настроением бригады. Уж коль намечен районный субботник - газета и радио неделю шумели, народ агитировали - соблюдай порядок. Выводи монтеров, к примеру, на уборку мусора. Поскребли бы травку граблями на участке, пол в конторе нашвабрили, а потом - в козла. К полудню бы со всем управились и наигрались бы досыта. А Кургин упрям, решил провода перетягивать. Дело, конечно, нужное, да некстати затеяно. Хозяйства четыре сейчас без энергии. Народ там собрался, ждут, когда моторы закрутятся, а линия-то отключена. Ха-ха... На весь день перекур: раньше пяти такой участок - километров восемь, вряд ли закончишь.
Прохор Лукич деловито крепил к машине ручную лебедку. В обязанности шофера не входила работа на линии - привез бригаду, и дремли, ожидая конца смены, - но безделье не в его натуре: если "Машка" ухода не требует, надо помогать монтерам. К пению Шламова Федор прислушивался спокойно, только однажды буркнул, усмехаясь:
- Голос-то пушечный... Только грачей на кукурузных полях пугать.
А Кургин нервничал. Из головы не выходила свара, что вспыхнула утром. Когда объявил о выезде на линию, ребята зашумели, заупрямились. Все ссылались на субботник: нельзя отключить энергию. В душе и сам колебался, ведь несколько сел останутся без света, в хозяйствах работа сорвется.
Накануне дважды говорил с руководителями хозяйств, просил согласовать погашение - отказали. Сообщил ситуацию диспетчеру энергосистемы - в ответ телефонограмма: "Обеспечьте согласование, выполнение плана ремонтных работ". Позвонил Истрину - тот сказал, как отрезал: колхозы-энергопотребители третьей категории, вот и решай по правилам... Что было делать? Правила гласят: такие хозяйства можно гасить после предварительного уведомления. Их согласия даже не требуется. Решил: будь что будет, в конце концов есть предписание. Поздним вечером Ян Питерский раздраженно кричал в телефонную трубку: "В воскресенье ЛЭП - 10 киловольт будет отключена с 9 до 18 часов для производства профилактических работ. Кургин". После каждого звонка делал, как положено, запись в оперативном журнале. А утром, сегодня, в разгар спора с монтерами, последние колебания развеял Шламов.
- Чай, Демьяныча с почестями проводить надо, - гортанно выкрикнул он. - Верно я говорю?!
Музыканты поддержали Костю дружно. А Кургин вспылил: ясно, почему не хотят ребята выезжать на линию. Особенно возмутило и обидело молчание шофера. Он всегда принимал сторону мастера, а сейчас- ни слова. Съязвил:
- Выпить захотелось... И вы, Прохор Лукич, тоже решили "подкалымить".
Федоров встал, свежее от недавнего бритья лицо его покраснело, пропало и добродушное настроение. Он приблизился, промолвил, хмуро глядя в глаза Виктору и неспешно натягивая кепку:
- Молод еще так разговаривать. А музыка похоронная, как и свет, требуется тожеј Обычаи не ломают, а уважают. Чем рубить сплеча, подумал бы, как узелок этот развязать. - И оглядев притихших монтеров, вышел на улицу.
Но Кургин "рубанул": приказал Питерскому отключить линию. А когда тот вернулся и доложил, что на провода наложено заземление и вывешен плакат - "Работают люди" - распри кончились. Теперь уже никто, кроме мастера, не мог поставить ЛЭП под напряжение. Лукич подогнал "Машку" к крыльцу, чтоб удобнее было грузить инструмент. Субботник начался.
Шламов внезапно смолк. Приложив ладонь "козырьком" и подавшись вперед, как дозорный, всмотрелся вдаль. Федоров и Кургин тоже приметили светло-зеленый газик. Вот легковушка свернула с проселка и напрямик устремилась в их сторону. Сердито сверкнув ветровыми стеклами, машина остановилась поодаль. Из кабины вышла Орлова.
- Здрасьте, Ольга Аркадьевна! - первым вскричал на опоре Шламов и насмешливо бросил вниз: - Ох, умеет она мозги канифолить...
Орлова уверенно и легко шагала по щетинистой стерне. Алая косынка, тонкий васильковый свитер и узкие, спортивного покроя брюки ярко выделялись на фоне желтеющего поля. Пасмурный день для Кургина вдруг посветлел, а блекнущие августовские краски обрели майскую силу.
Ольга Аркадьевна подошла, поздоровалась сухо. Оценивающе оглядев линию, повернулась к Кургину, стоявшему поодаль. И сразу поймала себя на мысли, что ее присутствие всегда смущает этого человека. Вот и сейчас в его взгляде тревога и нескрываемая радость.
Орлова строго спросила:
- Почему сорвали субботник, товарищ Кургин?
- Я ничего не срывал... Есть распоряжение диспетчера энергосистемы отключить и отремонтировать эту линию. Хозяйства своевременно предупреждены.
Орлова удивленно вскинула брови: мастер отвечает решительно, чувствуя свою правоту, и взгляд его уже не блестит радостью, улыбка пропала. Да, он будет теперь защищаться, отговариваться, ссылаясь на чей-то приказ. Но как искоренить это бездушное отношение к делу? Ольга Аркадьевна вздохнула и, глянув вверх, вдруг задорно крикнула: - Константин Яковлевич! Ты скоро на землю спустишься? Свет людям нужен!
Шламов - весь разговор он слышал отчетливо - встрепенулся, простер к небу руки.
- Так я мигом!
И громко ойкнув, он свалился с траверсы.
Орлова вскрикнула, зажала лицо ладонями... Кургин вовремя подхватил женщину, поддержал. Вверху увидел: Шламов дергался на цепи, дугой изогнувшись в поясе. Вот он ухватился за штырь изолятора, рывком подбросил себя выше траверсы и уверенно сел на прежнее место. Раскосое лицо его весело улыбалось.
- За такие выкрутасы... - Лукич рванул ломик - ...монтажкой вдоль хребтины схлопочешь! Слазь, черт непутный!
Прохор Лукич поначалу испугался, но тотчас разгадал трюк и теперь в ярости колотил, по бревну - анкер глухо гудел. Орлова с боязливой осторожностью отняла ладони, увидев Шламова невредимым, облегченно улыбнулась. Однако, ощутив близость Кургина, она отстранилась и, словно стыдясь минутной слабости, направилась к машине.
- Да я и не думал пугать, - с опаской поглядывая на Лукича, басил на столбе Шламов
Кургин погрозил ему кулаком и поспешил за Орловой. Возле машины она сказала:
- И вам думать надо. Неужели не понимаете, из-за вашего формализма большое дело пострадало?
- Опять я виноват… - искренне обиделся Виктор. - Линию по своей инициативе стал строить - плохо. Предписание точно выполнил - еще хуже.
- Вот-вот... Только о сетях заботитесь. А как ваши дела на колхозах отражаются - не думаете. Садитесь в кабину, - решительно заключила Орлова, - покажу вам, что в хозяйствах сейчас творится. - И глянув еще раз на линию, где работали монтеры, грустно вздохнула: - Ох, отчаянный этот Шламов... Напугал-то как.
Кургин повиновался. Крикнув Лукичу, что за себя оставляет Крутова, он распахнул дверцу кабины.
И замер.


Он узнал сына сразу, всем сердцем почувствовал, что это Димка. Мальчуган смотрел на него чуть удивленно и внимательно. Как в затяжном прыжке, у Виктора перехватило дыхание.
- Что же вы? - Орлова положила руки на руль. - Уместитесь вдвоем. Будете придерживать моего непоседу. Дима, почему не здороваешься с дядей? Это Виктор Данилович Кургин.
Вот и произошла встреча с сыном, долгожданная и внезапная. Он мягко сжимал плечи Димы - малыш казался тоненьким, хрупким, - слегка привлекал, когда машину встряхивало, и не замечал ничего вокруг. Новые, переменчивые и острые чувства переполнили сердце. Первый миг радости сменила горечь: он - отец, но должен скрывать это, таиться. А если сказать? Как поведет себя Орлова? Как отнесется к нему сын? Его признание испугает еще сильнее… Он - отец Димы. Почему? Откуда пришел и зачем? Наверное, мальчуган свыкся со сказкой, что уехал папа далеко-предалеко и вернется не скоро.
Обмякнув в легкой дреме, сын привалился доверчивее, спокойней, и проникающее тепло его все сильнее наполняло душу первородным чувством отцовства. Виктор Данилович был теперь весь во власти светлых надежд; он вместе с Димкой, вместе с сыном, а настоящая их встреча - впереди.
Ольга Аркадьевна водила машину мастерски, с той толикой шоферской лихости, что вызывает ощущение приятной стремительности и волнительной боязни, особенно на крутых поворотах и спусках. Но когда брала Диму, скорость умеряла. И сейчас, поглядывая искоса на Кургина, она осторожно притормаживала на ухабинах, старалась не съезжать с накатанных полос проселка. Подметила сразу: с парнем творится непонятное, он часто, хотя и сдержанно, вздыхает, словно недостает ему воздуха. А Диму придерживает старательно, даже чересчур. Орлова ослабила педаль аксельратора - газик замедлил бег.

Остановилась возле какой-то фермы. Неподалеку, обступив телегу с объемистым чаном, девчата в синих халатах натужно ее раскачивали, пытаясь подкатить к воротам. Вода плескалась через край, обдавая брызгами, но одолеть небольшой подъем не удавалось. Завидев Орлову, доярки дружно бросили свое дело, заторопились навстречу, гомоня и возбужденно жестикулируя.
- Тише, девоньки, не все сразу... - Ольга Аркадьевна подняла руку. - Что так разволнованы?
- Дожили, вот... - крупная толстуха, несомненно, самая боевая и голосистая, ткнула пальцем в сторону телеги. - Воду на себе возим, водовозками стали.
- Почему энергию не дают, Ольга Аркадьевна?
- Порядочки... Хоть бы сказал кто. Запаслись бы…
- Теперь руки все отвихаешь, за соски-то надергаешься.
- Молоко опять закиснет...
Орлова, тихо отвечая, видимо, успокаивала. Кургин, стоя в стороне, подумал о ребятах: как там в бригаде? Наверное, уже начали регулировку проводов. Не перетянули бы - тогда не миновать беды, в морозы либо в гололедицу начнут рваться алюминиевые жилы. А этим горластым молодухам разве что докажешь? Им только свет давай.
Возбужденный говор утих, женщины с озорным любопытством разглядывали Кургина. Глаза Орловой тоже смеялись и словно спрашивали, - как теперь объяснишься, товарищ мастер? Кургин не сразу понял, что доярки плотной стенкой двинулись к нему. С каждым шагом голоса их становились громче, задорнее.
- Ишь, начальник выискался!
- Из новеньких... Ознакомимся...
- Доить, поить надобно, а ты свет гасишь!
- Пощупаем парня, бабоньки...
- Запрягай его!
- Ха-ха-ха... Тащи хомут, Клавка! Жениха пымали...
Эх, бедовые девчата живут в краю Опольском. Одарила их природа щедро и красотой завлекательной, и нравом открытым, добрым. Всем хороши. Полюбив, становятся избранникам женами верными, детям - матерями заботливыми. И сколько бы годков ни промелькнуло в замужестве, первый жар молодости калит их сердца. Оттого и в будничной работе они ловки, голосисто веселы в праздники, а в ласках огневых неуемны... Но уж коль рассержены чем, либо распалятся играючи - берегись. Не сдюжить против них ни дубку-призывнику, ни тертому мужику: навалятся скопом, изомнут, защекотят, исцелуют до сладкой боли... И тут, хоть криком кричи, хоть зайдись хохотом, - пощады не будет.
Испытал это Кургин сразу, едва очутился в женском плену. Мускулистые руки доярок вцепились хватко, потащили к телеге. Шутя, но нещадно барабанили по спине, запустив шершавые ладони под рубаху с вывертом прищипывали кожу. А вихрем налетевшая Клавка хомутом обвисла на шее и поцеловала-таки трижды в пересохшие губы и щеку, припечатав темные метины... Крутнулся Виктор, но проказницы разыгрались пуще.
И вдруг детский крик заставил всех остановиться. Доярки отступили. Димка подбежал к Кургину, заслонил собой.
- Не трогайте! Нельзя драться!
- Спасибо, Дима, выручил!
Кургин подхватил, прижал сына к груди. Но тот вьюном извернулся, отбежал к матери и расплакался. Кто знает, может, был то первый душевный порыв, что бросил мальчугана в страшную для него свалку на защиту слабого? Только внезапное вторжение и слезы малыша смутили всех. Орлова, присев, быстро отерла платочком глаза, успокаивая, легонько растормошила его за плечи. Потом все неторопливо пошли к машине, и доярки снова наперебой стали рассказывать о житейских невзгодах.
Дальше ехали молча и быстро. Лицо Орловой, строгое и напряженное, выражало досаду. Когда легковушка вкатилась в село, где на окраине, возле мастерских, в ожидании света курили мужики, Виктор подумал: остановит сейчас, объяснит, а уж эти умеют мять бока... Он представил вдруг, какой разлад внесло отключение энергии в работу сотен людей, и ему стало не по себе. Но Ольга Аркадьевна затормозила лишь возле правления колхоза, не выключив двигателя, направилась в помещение. Сквозь окна было видно: вот появилась она в кабинете, с кем-то поздоровалась, начала куда-то звонить. Виктор не сводил глаз с алой косынки.
- Дядя Кургин, а что дяденьки наверху делают? Первое обращение сына толчком отдалось в сердце: не отец он - дядя, чужой.
- Где: наверху? И зови меня, Дима, проще... дядя Витя. Хорошо?
Сын утвердительно кивнул, махнул ручонкой.
- Там, на столбах... Далеко.
Объяснил. И с радостью почувствовал, что голос и взгляд малыша проникнуты доверчивым любопытством.
- Дядя Витя, а какое оно - электричество? Виктор улыбнулся: последнее слово сын произнес с усилием - илистричество, однако задумался - попробуй вот, объясни.
- Это крохотные шарики... Их даже не видно.
Орлова вернулась хмурая, и мальчик, тревожно глянув на нее, спросил:
- Дядю Витю опять будут бить? Она посмотрела внимательно на обоих, серьезно ответила:
- Нет. Хотя отключение это, Виктор Данилович, причинило много неприятностей. Иль вы намерены еще распоряжением прикрываться? Видите: столько готовились и все прахом.
- Я понял, Ольга Аркадьевна, и постараюсь... Она тряхнула головой - ничего не говорите - и включила скорость.
- Подброшу попутно вас к бригаде... Объясняться с Истриным будете.
Проехав километров пять, Ольга Аркадьевна неожиданно свернула с проселка и повела машину по луговой дорожке. Остановилась на высоком берегу Ухтомки. Вынув из багажника ведро, она протянула его Виктору и повелительно сказала:
- Принесите пополнее, в радиатор добавить надо. Димка сразу понесся вниз, к воде, и стал бросать плоские камешки. Они летели, чиркая и припрыгивая над рекой, взбивая легкие фонтанчики. Виктор вспомнил: в детстве тоже любил эту нехитрую игру.
Он принес воды, сам залил ее в радиатор, закрыл капот. Орлова присела неподалеку на траву и задумчиво глядела на опольские дали, раскинутые за Ухтомкой. Река, довольно широкая в этих местах, струилась спокойно, незаметно. Пасмурное небо гляделось в ее воды, окрашивая гладь холодно-серым свинцом. Кургин подошел, нерешительно присел рядом.
- Уж такой невезучий я, Ольга Аркадьевна, - проговорил он виновато... - Хочешь сделать лучше, быстрее, а получается наоборот. И всю жизнь так, с самого детства, только шишки набиваю.
- Да, житейская мудрость трудна, - наблюдая за сыном, согласилась Орлова, а про себя подумала: многим тяжко она дается. - Со временем все узнают, что каждое слово, каждый поступок - это живительный росток, либо осколок, ранящий других. Как говорится, добро и зло. Вы помните мать свою?
- Смутно... Один лишь миг. - Он представил себе ту неясную картину, что давним сновидением таилась в памяти, и в горле вдруг запершило, стало трудно говорить. - Помню... Рвались бомбы, кругом горело. А мы еще находились в каменном доме. На первом этаже было много людей, а самолеты пикировали... Мать прижимала меня к груди и кричала, билась в истерике... И глаза ее - огромные, безумные... Какая-то женщина вырвала меня и побежала со мной на улицу. За ней бросились другие... Только без мамы. И на месте дома появился столб огня и дыма. Грохот страшный... Вот и все, что помню.
- Простите... - Ольга Аркадьевна притронулась к вздрагивающей руке Виктора, сказала, желая успокоить: - По этим полям фронт не прокатился... Но война тоже в каждый дом заглянула. И печать свою жгучую многим поставила в памяти. Старикам и молодым.
Они встали. Меньше всего хотелось Виктору покидать этот приветливый берег. Мысленно он продолжал еще разговаривать с Орловой, ему уже казалось, что знакомы они давным-давно и очень близки друг другу.
- Дядя Витя! - донесся звонкий голос Димы. - Идите камешки бросать.
- Быстро вы подружились, - перехватив взгляд Кургина, устремленный на мальчугана, промолвила Ольга Аркадьевна и с любовью в голосе добавила: - Славный паренек растет, отзывчивый и смышленый.
- Это ведь мой сын...
Признание, как удар тока, потрясло обоих.
- Что вы сказали? - голос Орловой сорвался на полушепот, она медленно двинулась вниз, к реке, стараясь загородить собою сына.
- Да, Ольга Аркадьевна, - глухо подтвердил Виктор. - Ирина и я... Это правда.
Сомненье, растерянность, страх - сменялись чередой на лице ее, и вдруг глубокое смятение вырвалось призывным криком:
- Дима! Дима!! Скорее ко мне!
- Бегу, мама! - сразу откликнулся он, устремляясь навстречу.
Подхватив сына, задыхаясь, Ольга Аркадьевна мимо Кургина бросилась к машине.
- Дядя Витя! Уезжаем, садитесь быстрее! - весело позвал Дима, махая рукой.
Но Кургин не двигался с места. Вот они скрылись в кабине, затарахтел мотор и снова смолк. Показалась Орлова. Она приблизилась стремительно и остановилась в двух шагах.
- Об одном прошу... Умоляю! Никому не говорите... Если есть у вас хоть капля сердечности - пощадите нас. Нигде ни слова! - Ольга Аркадьевна хотела сказать еще что-то, но от рыданий задохнулась и, закрыв заплаканное лицо ладонями, побежала обратно.
Газик рванулся и скрылся за кустарником. Виктор остался один. Нет, он не раскаивался в своем откровении.


В колхозе "Прогресс" все члены партии собрались под низким длинным навесом. В зимнюю пору здесь обычно стояли комбайны, а летом, при хорошей погоде, проводились собрания, лекции, иногда крутили кинофильмы. Тяжелый четырехлапый стол, устилаемый в такие дни зеленой скатертью, и несколько рядов деревянных скамеек всегда содержались в готовности. В президиуме, кроме Питерского, Балкова и двух механизаторов, находилась Ольга Аркадьевна Орлова. Присутствовал на собрании и Прохор Лукич Федоров. Как единственный коммунист Андреевского сетевого участка он состоял на учете в парторганизации колхоза "Прогресс".
Дело было привычное, а повестка дня известна всем и давно: прием в партию электрика Матвея Жохова, и второй вопрос - о ходе уборки урожая и развертывании осенне-полевых работ. Началось собрание обыкновенно, как и множество других.
Но едва парторг Корней Захарович Питерский зачитал "объективку" - анкетные данные Жохова, случилось непредвиденное: из-за угла мастерской, расположенной напротив, вывернулся долговязый парень и, запнувшись о негодную покрышку, врезался в слежалую пыль, вздыбив мучнистое облако. Люди отвлеклись, послышались смешки. А парень вскочил и потрясая руками вдруг заорал: "Пожар! Конюшня горит! По-о-жар!.."
- О-о! Проклятье! - опрокидывая стул, подхватился Балков и тяжело побежал, неуклюже размахивая руками.
Люди устремились за ним.
Горела кирпичная пристройка. Пылала факелом, треща и выбрасывая густые клубы черного едкого дыма. Там внутри, рядом с водогрейным котлом, размещался и бак с соляркой, лишь накануне заполненный доверху. Огонь уже перекинулся на шиферную кровлю, занялись стропила. Стреляющий треск асбестовых плит, яростный шелест пламени, беспорядочные выкрики людей и хриплые команды парторга - все смешалось в обычный при пожаре суматошный гомон.
Ольга Аркадьевна держалась поближе к Питерскому. Мужчины, женщины, мальчишки суетливо метались, то устремляясь к жгучим языкам огня, то откатываясь в смятении. Казалось, не укротить разгулявшуюся стихию…
Возможно, так и случилось бы, не прояви парторг завидную твердость. Он держался уверенно, командовал громко, словно всегда занимался тушением пожаров. Да и помощь подоспела нежданная: с подстанции гурьбой прибежали монтеры.
Быстро образовалась "ведерная цепочка", смельчаки с огнетушителями влезли на крышу - пенистые, шипучие струи ударили по ее волнистому скату. Наступило зыбкое равновесие. Люди изо всех сил старались сбить пламя, но дымный вихрь огня не слабел.
- Не продержимся до пожарных... - оглядываясь вокруг, пробормотал Питерский. - Что бы такое придумать...
- Круши ее, проклятую! - бурлацкая глотка Шламова перекрывала все звуки. С ломом наперевес он ринулся к пристройке, трижды вонзил жало в стену и отбежал, опаленный.
Решение пришло мгновенно.
- Жохов! - закричал Корней Захарович. - К машине!
Секунды спустя, высоко задрав широкий нож, на пристройку устремился бульдозер. В грозном своем порыве он походил на атакующий танк. Тяжело, сокрушительно ударил нож в кирпичную стенку, трактор почти въехал внутрь и яростно рванулся назад. Сыпанули кирпичи, шлаковое перекрытие рухнуло. Пепельно-черные клубы, расползаясь по земле, окутали груду камней.
- Мужики! Лопатники! Землю набрасывай! Землю!
- Давай-давай...
- Матвей! Что стал! Гребани еще! - закричал Кургин, отбрасывая поломанную лопату.
И снова, вздымая перед собой чернозем, двинулся вперед бульдозер. Последний дружный натиск - и огонь отступил. Спустя несколько минут сбили пламя и с крыши. Подоспевшие наконец пожарные обрушили кинжальные струи уже на отдельные языки пламени, на обуглившиеся стропила.
Тревога поулеглась, но никто не уходил. Народ толпился теперь вокруг развесистого клена. Там, привалясь к стволу, сидел Еремей Стрельцов и болезненно охал. Порою он дрожащими руками ощупывал перебинтованную голову, поглаживал лоснящееся от мази лицо. Рядом, опустившись на колени, хлопотала фельдшерица.
- Как, как... - уже злился Еремей на любопытных колхозников. - Знамо как... Систему председатель велел осмотреть, вот как... А что проку глазеть без прогреву? Вот и включил.
- Дак слесаря бы позвал, Жохова кликнул.
- А то я меньше их разумею? Да я, клюшки-мотушки...
- Ты по порядку, Еремей Петрович, по порядку...
- Так и говорю... Включил рубильник, а предохранители - пых! - И сгорели. Тогда я проволоки подвернул и снова - шасть рукоятку вперед. Держит. Только чую: гул какой-то пошел, и резиной завоняло. Обернулся - батюшки светы! Кабель резиновый огнем уж занялся, а тут солярки бочка... И такая прыть враз в ногах проявилась, страсть. Дверь аж родимым темечком вынес. И распластался... Что потом было, клюшки-мотушки, ничего не знаю.
- Не переживай, дед, - успокоил насмешливый голос, - были б глаза целы, а шишку Липатра загладит.
- И спаситель твой сыщется, Еремей.
- Ну что прицепились? Болящий ведь...
- Еремей Петрович, ты часом в "Березку" не заглядывал?
- Тьфу, дьяволы, - сплюнул тот, окончательно озлившись. - Не пригубливал... Вот, пущай фельдшерица обнюхает.
- Выдумал еще... Леший поймет, чем и разит от тебя.
- А ну, дыхни-ка сюда...
Еремей изумленно посмотрел на молоденького лейтенанта, боязливо взял стеклянную палочку. Повертел, приложил к запекшимся губам, но засомневался.
- Она, загугулинка ета, от дыму не слиняет? Внутрях у меня гари - не продохнешь... Может чуток погодя? Сразу значит. - Э-эх, клюшки-мотушки...
И с яростью обреченного Еремей Петрович дунул в трубку.
Ольга Аркадьевна неподалеку увидела Жохова и Кургина. Они разговаривали. Матвей понуро склонил голову, слушал, изредка согласно кивал и казался удрученным. Виктор Данилович тоже выглядел мрачным. Вот он присел, начал рисовать щепкой на песке какие-то фигуры.
- Что делать станем, Ольга Аркадьевна? - окликнул ее Балков.
Председатель выглядел устало. С досадой он посматривал то на обгоревшую крышу, то на пожарных, которые продолжали старательно поливать, мощными струями сбивая шифер, все больше разрушая кровлю.
- Давайте решать.
Возбужденные, дружески подшучивая, коммунисты, наконец, вновь собрались под навесом.
- Тише, мужики, - объявил Питерский, - собрание продолжается.
- Ты что, Корней? Глянь, на кого похожи... Рожи ровно брикеты торфяные. Рога приставить - чистые чертяки. И Жохова нет.
Орлова лишь тут спохватилась, поспешно извлекла платок, зеркало. Кофейный костюм ее тоже покрылся пятнами, лицо стало серым.
Но Питерского своротить было не просто.
- Чтой-то, товарищи мои дорогие, нежные мы шибко стали. Ты уж забыл, Лукич, как тебя в партию принимали?
- Дак то же на фронте.
- Вот-вот... А сейчас просто сложная обстановка. Разгорячились чуток и хорошо. Для собрания это на пользу.
- Верно, Корней... Некоторым пока зад не припалишь, в голове мыслишки не забегают.
- Начинай, вон и кандидат наш появился.
- Прояснилось там?
Матвей Жохов сел на первую скамью, хмуро ответил:
- Причина-то установлена... Кабель пробило. А Еремей Петрович провод толстый замест предохранителей поставил. Вот и устроил короткое замыкание.
- Сам, значит, и виноват.
- Привык шаляй-валяй...
- Хватит тянуть резину, продолжай собрание, Корней.
Жохов быстро поднялся. Обычно веселое лицо его выглядело виноватым. Все невольно притихли.
- Только тут дело такое, - проговорил он, опустив голову, - и на мне вина за пожар лежит. Можно сказать, я и есть главный виновник.
- Это почему же? Толком расскажи...
- Не один рубильник, а еще пускатель, автомат специальный должен там стоять. В нем особая тепловая защита имеется. Сам отключился бы... Только нет их... Дефицит. Пришлось напрямую оборудование включать. Вот какая причина... Так что, может я того... не достоин?
Наступила тишина. Балков сосредоточенно сдвинул брови: помнится, Матвей писал в заявках про какие-то пускатели, контакторы. Да на какой базе сыщешь всю эту прорву мелочей? И кто его за язык тянет - признаваться? Ну, оплошал Еремей, и дело с концом. А что со старика возьмешь?
- Дал ты нам задачку, - произнес раздумчиво Питерский, - Сам подпалил, сам затушил... Как решать будем, мужики? Кому слово?
- Предложение имеется, - послышался чей-то голос, - пожарники, вот, расследование завершат, в райкоме ознакомятся... Тогда все прояснится. Отложить предлагаю.
- Дозвольте мне слово, - поднялся Прохор Лукич. Рубаха на нем была разодрана, и он стыдливо запахнулся. (Орлова видела, как первым полез Федоров на крышу, сорвался, но опять ловко ухватился за карниз и забросил-таки дюжее тело наверх). - Я так скажу: допустил промашку наш Матвей и большую. Однако сам и признался. Без понуждения. Выходит, человек он честный. Правильный человек...
- А ежели к суду потянут? Тогда как?
- А так, - продолжал Лукич, - все от нас: как решим, так и будет. Ты вот, Корней, войну припомнил... И собрание наше. Нет, не забыл я тот день и до гробовой доски помнить буду. Потому как переродился я тогда, себя одолел. - Федоров оправил распоротую рубаху, махнул рукой. - Скажу. Жизнь молчал, а теперь скажу. На том собрании меня единогласно приняли. Но промежду прочим, накануне трухнул я, и крепко. Политрук все знал, однако ж поверил и рекомендовал. А дело такое приключилось - отбивали мы третью атаку, психическую Мы из окопов бьем, а они идут. Одни падают - другие наступают. Конца не видно... И тут на меня как затмение нашло, ужас дикий. Ящерицей из своей щели выбрался, в тыл, значит, навострился. Да, смех и грех, конфуз произошел. Только я в бег ударился, обмотка на левой ноге возьми и развяжись. Вмиг стреножился и грохнулся наземь. Вгорячах подумал: подранило. Вот за эту самую обмотку политрук меня ухватил и втянул в окоп. Прижал к брустверу и говорит так ласково: "Что же ты, боец Федоров, имя свое позоришь? Заявление написал и тягу. Ступай на свою позицию. И стой насмерть. Смывай позорное пятно перед собранием". Сказал он про собрание, ровно полегчало. И бой, и жизнь, думаю, идут своим чередом. Малость успокоился, пополз на свой рубеж. А вскоре самолично танк подбил. Прет махина прямехонько на мой окопчик... Сжался комком, как учили, всей шкурой в землю впаялся. Наехал, крутнул, гад, глубоко, но не достал. Дальше пополз... Тут я и приголубил его противотанковой. Я вот к чему клоню: сегодня Матвею Кирилловичу тоже ломать себя довелось. Натуру показал он крепкую. И хотя промашка его имеется, и электричество малость наследило, предложение такое - принять Жохова в партию. Человек он стоящий.
- Ох, Лукич, никакого регламенту не соблюдаешь. Чем отмечен за геройство-то?
- В сорок первом не до наград было, - усаживаясь, ответил Федоров. - Голосуй, Корней.
Пока Питерский пересчитывал поднятые руки, пока спрашивал для порядка - кто против? Кто воздержался? - Матвей сидел, опустив голову, только искоса глянул на Балкова. Тот проголосовал "за".
- Значит, единогласно... Но давайте запомним:
ответственность за товарища тоже на себя принимаем. Предлагаю - сообща все отремонтировать. Кто за? Единогласно.
Питерский уже хотел дать слово председателю, но послышался возглас:
- Вопросик имеется к Жохову, - широкоскулый комбайнер хитро прищурился. - Пусть доложит собранию, когда наследника заимеет? Пора остепеняться.
- Как на духу: в декабре обязательно! - выпалил Матвей.
- А не врешь?! - вопрос у Сергея Павловича вырвался против воли: тревога и надежда слышались в его голосе.
- Факт, научно доказанный! - пересиливая веселый гогот, воскликнул Матвей. Собрание продолжалось.


Два раза в месяц Кургин вместе с Лукичом ездил в Опольск за деньгами. Это были хлопотливые дни - нужно отчитаться перед работниками управления, подписать пачку накладных и актов, согласовать новые планы работ. Да мало ли забот у мастера? А тут еще чемодан пятерок, трешниц, рублей... Пока он занимался делами бумажными, Федоров тоже не терял времени понапрасну: получал со склада инструмент, спецодежду, дотошно проглядывал стеллажи, где хранился скудный резерв запчастей. Поездки в древний город Виктору Даниловичу нравились.
Правда, на этот раз отправился туда без обычного желания. Накануне позвонил начальник РЭС, сказал коротко. "Завтра в одиннадцать зайди в кабинет. Совет мастеров. Обсудим твой субботник!" Повелительный тон предвещал тяжелый разговор. Дорогой поведал Лукичу о своих опасениях. Тот долго молчал, пристально глядя вперед, потом молвил задумчиво:
- Что же, обороняйся... Правым себя считаешь - доказывай. Ежели нет - винись...
- А сам ты как думаешь?
- Придет время, скажу... - ухмыльнулся Лукич и надавил на газ.
"Машка" побежала резвее.
Когда зашел к Истрину, тот сидел в одиночестве, читал. Здесь, в небольшом кабинете, обставленном канцелярской мебелью шоколадного цвета, Игорь Николаевич казался особенно строгим и озабоченным. Он чуть приметно кивнул и сразу надавил кнопку звонка - в комнату стали входить мастера других участков, инженеры технического отдела. Пока рассаживались, Кургин все вглядывался в лицо Истрина - холоден, усики топорщатся, но взгляд усталый. Цепко оглядев каждого, Игорь Николаевич объяснил:
- Начнем. Стало известно, что мастер Кургин проявил недисциплинированность, сорвал...
Дверь отворилась, порог переступил Прохор Лукич.
- Я занят, - резко бросил Истрин. - Зайдешь позже...
- Мне нужно присутствовать, Игорь Николаевич. По тому же вопросу я...
- Вот! - Начальник звучно хлопнул ладонью по столу и вскочил, глядя на руку: стекло треснуло, но кожа цела, порезов, крови не видно. - А-а, черт! Как это называется? Типичное разгильдяйство! Если всякий шофер будет вваливаться без спроса...
- Как коммунист, я прошу разрешить... - сдержанно перебил Федоров, и лицо его стало серым, упрямым.
Пунцово краснея, Истрин медленно осел. Напористость шофера ошеломила его
- Х-хорошо... Присаживайтесь. Начистоту поговорим!
Говорил Истрин отрывисто, громко, размашисто рубил рукой воздух. Телефонограмма диспетчера, необходимость ремонта линии, ничто не принималось в расчет. Выходило - работы были сорваны из-за самоуправства мастера. И вот результат: жалобы, претензии из трех хозяйств сразу, подобного не случалось еще в сетевом районе. Язвительным советом - не можешь обеспечить бесперебойность электроснабжения собственным умом, обращайся за помощью, учись, лечись либо подавай заявление - Игорь Николаевич закончил получасовой разнос.
Крутой разговор всегда тяжел, неприятен.
- Вот и выполняй указания диспетчера... - криво усмехнулся Кургин, стараясь казаться спокойным и твердо глядя в лицо Истрину. - Я ведь обращался и к вам, и к Марчукову... А что посоветовали? Читай правила.
- Причем здесь я, милейший? - встрепенулся Донат Иванович; он сидел рядом с Игорем Николаевичем и безучастно взирал в окно; к манере начальника распекать он привык давно, случалось - сам попадал в немилость, но постепенно научился отводить от себя истринские "молнии гнева". - Не впутывайте… Каждый мастер - хозяин на своем участке. А какой вред от соблюдения правил? Одна польза... Думается мне, Игорь Николаевич, наш новичок вообще не в ладу с дисциплиной. Затеял в Андрееве самостийную реконструкцию... Мы ведь планировали ее на следующий год. И вот результат - скандал из-за земли в "Прогрессе". А премии? Каждый раз оспаривает, протестует... Как будто вы, подписывая приказ, не знаете, кого лишить прогрессивки, кого нет. Да что там...
Марчуков пренебрежительно отмахнулся, смолк. Истрин, завершая разговор, напомнил:
- Мы с тобой, Виктор Данилович, уже объяснились однажды... Аварии, отключения, дисциплина ни к черту, а вы требуете премии? На блюдце с каемочкой преподнести? - И с тихой угрозой в голосе: - Запомни, пока порядок не наведешь, пока азбуку электрификации не усвоите, - буду ежемесячно стричь наголо, как романовских овец. А тебя сильнее других. За срыв районного субботника - выговор! Из этого позорного для РЭС случая сделать выводы всем. Я не намерен отвечать за ваши огрехи. Понятно? Объявляю перерыв.
- Дозвольте пару слов, Игорь Николаевич.
- Все посмотрели на Прохора Лукича.
- Шофер я, Игорь Николаевич, в инженерных премудростях не силен... Но корешки от вершков отличаю. Машину вот мою ребята "Машкой" прозвали. Это за безотказность и выносливость. Дак я как сяду за руль - беседую с ней. Спрашиваю - она откликается... Бежит по дороге и про болезни свои да горести сообщает. Я "Машку", извиняюсь, даже сиденьем чую... Точно. Так и работаем. С полнейшей, скажу вам, взаимностью. А ведь вам организация дадена, - в голосе Лукича угадывалось сожаление, досада, - живые люди... Какой же это совет мастеров? Один кричит, а дюжина молчит. Чудно. Кнутом да руганью даже лошадь загнать можно. Насмерть. Кургин не ангел, конечно, перегибает иной раз, ошибается... Верно Дак от того все, что за дело горячо берется. Ждать не научился. А Марчуков ваш никогда не споткнется…
- Вы не забывайтесь, милейший!
- А вы послушайте, пригодится. Я, между прочим, фронтовик бывший и многое помню. И знаю наверняка: в штабе вашем, то бишь - в нашей конторе, порядка маловато, одни бумаги, да телефонные указания исходят... Марчуков ли, другой ли управленец лишь заявится на участок, сразу недостатки у нас, как грибы в лесу, искать принимается. И вам скажу, Игорь Николаевич, - плохо заботитесь о хозяйстве нашем. Столбов у нас мало, проводов нет в запасе, "Машка" моя на ладан дышит... Случись что сурьезное - во мглу и мрак впадем. Без снаряжения хорошего - хоть кричи, хоть стекла бей, только электричество в колхозы не пойдет. Вот и весь мой сказ. Извините, коль что не так...
Кургин и Федоров уехали из конторы РЭС сразу после совещания. Возле торговых рядов, что в центре Опольска, по обыкновению остановились.
- Ох, и наговорил ты Истрину, - вздохнул Виктор, - долго помнить будет. Не узнаю тебя, Лукич... Братву стал прижимать. Меня то ругаешь, то выручаешь. И сегодня... С чего бы это?
- В каждом деле, Виктор Данилович, либо новые росточки проглядывают, либо осколки старья прячутся. Вот и смекай.
- Мудрено. Хотя и знакомо.
- Секретов нету... Орлова сказывала. После собрания, когда пожар-то был, долгонько она меня воспитывала. Не как Истрин, конечно, однако в пот, вогнала. Только смотрю я на все это и думаю: вот понукаем мы друг друга, требуем, нервы треплем по инстанции, сверху до низу, а дело плохо продвигается... Уразумел? Ладно, иди, пей, а потом я... Ужарел сегодня, спасу нет.
Большая кружка холодного кисло-сладкого кваса, отдающего горклой хлебной корочкой, освежила, Виктор почувствовал себя бодрее. Когда с коробками и кульками вышел из гастронома, - Зорина любила чай с "городскими" конфетами, - услыхал звонкий возглас:
- Дядя Витя! Я здесь...
Дима! Из открытого окна автобуса, что стоял через дорогу, высунулся вихрастый мальчуган и призывно махал рукой. Курган бросился к сыну.
- Здравствуй, дорогой! Вот - угощайся... Берите, ребята!
- А мы про Буратино смотрели... Карабаса-Бара-баса видели.
- И мне... И мне...
- Налетай!
Пакет опустел. Виктор протянул коробку. С веселым гомоном малыши расхватывали гостинцы.
- Кто это детишкам аппетит сладким портит? Из-за автобуса показалась Варя Балкова.
- Здравствуй, Варенька, - Кургин предложил конфеты. - Воспитательнице тоже "Загадка" осталась.
Слегка тушуясь, она взяла конфету и, глянув на Диму, привычно пропела:
- Угадай-ка, угадай-ка...
- Интересная игра, - отозвался Дима. - Вкусно, тетя Варя?
- Очень, - Варя посмотрела на Виктора и удивленно воскликнула: - А вы очень похожи друг на друга. Правда. И губы, и глаза... Даже брови - как крылышки. И родинка есть.
Виктор вспыхнул.
- Похожи, похожи! - запрыгал Димка. Детвора зашумела пуще.
Да, на хрящеватом носике мальчика уже угадывалась горбинка, а на правой щеке, возле ямочки, - крупная темная точка. Острый взгляд Вари Балковой внезапно открыл Виктору удивительное сходство с сыном.
- Разве? - растерянно пробормотал он, невольно прикасаясь к щеке. Но Варя отвлеклась.
- Толя, Теля... Нельзя так высовываться! Петр Иванович, закрывайте окна! Варя поспешила к шалуну. Мотор уже работал.
- До свидания, дядя Витя.
- До встречи, Дима.
Варя Балкова - она была уже в салоне - тоже кивнула на прощание и опустила запыленное стекло.
Автобус уехал. Кургин снова отправился в магазин за конфетами. А в душе звучал димкин голос: похожи, похожи...

Продолжение

  1. Гроза в Андрееве
  2. Зеленый Шум
  3. Первые встречи
  4. Искры дружбы
  5. Авария
  6. Холостой ход
  7. Короткое замыкание
  8. Электричество работает
  9. Ученье - Свет
  10. Время решать
  11. Глухая деревенька
  12. Гололед
  13. Сотворение чуда
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]