ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

"Последняя фаза"

Глава9. Ученье - Свет

Игорь Николаевич занятия с монтерами проводил регулярно, хотя сам сильно сомневался в их надобности. Ну, какой прок им от теории? Увидят пустячную формулу, либо параграф из правил электроустановок, обсудят, и все позабудут через несколько минут. Знания они через руки, через труд усваивают... Но инструкции требовали, и он выполнял обязанности пунктуально. Как обычно, Истрин неторопливо расхаживал по комнате и говорил обстоятельно, чуть торжественно. До войны, закончив институт, он преподавал физику, потом ушел на фронт, а когда снова возвратился в Опольск, стал работать директором маленькой городской электростанции. Круто переменилась судьба, многое забылось, но голос и жесты еще хранили учительские манеры.
- ...До Октябрьской революции электрификацией сел и деревень в России никто не занимался, - продолжал Истрин, привычно всматриваясь в лица: многие скучают, Кочетков глазеет в окно, Зайцев навалился грудью на стол и мучительно клюет носом, Крутов что-то помечает в тетради, Кургин тоже… Странно, в глазах Шламова интерес.
- Игорь Николаевич, - перехватив удивленный взгляд начальника, встрепенулся Шламов, - не усек я чтой-то про этого... Яблочкина... свечку который выдумал.
- Его фамилия Яблочков, - Истрин остановился перед Шламовым, заложил руки за спину. - Усек, уважаемый? И не свечку он изобрел, а электрическую свечу. Она существенно отличалась от стеариновой и состояла из двух угольных стержней, расположенных параллельно, с изоляцией между ними. На конце перемычка. Включишь, перемычка вспыхивает и между стержнями появляется электрическая дуга. Горит устойчиво и долго. Такую, как ты говоришь, свечку, даже за границей ценили высоко и называли уважительно - "Русский свет". Теперь все понял, Константин Яковлевич? Пойдемте дальше, только слушайте внимательно.
Но Шламов уже не мог "идти дальше". Внезапная мысль зацепилась крючком, целиком овладела им. Костя радостно потер ладони, локтем подтолкнул Зайцева - тот вздрогнул спросонок и недовольно зашипел... На днях повстречался Шламов с отцом Кириллом. По каким делам пришел батюшка в районный центр, неведомо, только, издали увидев его, Костя сразу повернул в сторону и скрылся за домами. Он не забыл о своем обещании электрифицировать дом и церковь, а вот за дело взяться не мог. Как нарочно шнура для проводки в продаже не стало. Но главная загвоздка была в другом. Церковь - не колхозная изба, не сельский клуб. В ней все необыкновенно, и простым подключением не отделаешься... Нужно так сделать, чтоб вся округа прослышала, на весь район, чтоб раздалось. Чудо сотворить надо... Но какое? Вот эта задумка удивить всех богомольцев и застопорила все дело. Как удивить? Сколько ни раздумывал Шламов, ответа не находилось. И вот, мать честная, как по заказу "электросвечка". В ночи яркий свет воссияет. Сам Бог с него начинал. "Да будет свет! И стал свет". Хорошо. Сказано - сделано. Такая звезда заблистает - всем на радость. Бабуси из окрестных сел, конечно, сразу уверуют и воздадут хвалу чуду новому. Устроим невидальщину, а потом - ураза. Пожалуй, с Агриппины надо авансик стребовать...
- Игорь Николаевич, - Костя совсем разволновался, даже поднял руку. - Такие свечки продаются?
- И что втемяшилось! - возмутился Истрин.- Слушаешь ли, о чем речь идет? Нет! Ни в магазине, ни на базаре... А тебе чего надо, дед?
Еремей Стрельцов, заглянувший было в монтерскую, мигом исчез.
- Тьфу ты, клюшки-мотушки... - досадливо сплюнул он уже на крыльце и прислушался: дружный гогот, вызванный его появлением, поутих, опять заговорил Истрин. "В кой веки по делу пришел, - посетовал старик, - и то на главного напоролся". Передохнув и успокоившись, осторожно присел на ступеньку. Решил дождаться перекура. Прислушался.
- ...После Октября происходят коренные перемены. План ГОЭЛРО, принятый в двадцатом году, был нацелен на возрождение и развитие промышленности, транспорта, на подъем земледелия и животноводства. В труднейших условиях началось электростроительство на селе...
- Что верно, то верно... - согласно кивнул Еремей. Слова Истрина звучали как из репродуктора, монотонно и сухо, и все-таки они сразу напомнили о давнишнем, о былом. - Опосля революции всех электрический зуд пронял. Каждая деревенька, словно баба сарафан новый, свою динаму справляла. Помнится, пели:
Деревушка наша Лада
Никакого нет с ней слада:
Хлеба меньше поедим,
Электричества хотим.
От тяжелой от работы,
От голодной от заботы
Есть спасение одно:
В электричестве оно!
Потом, правда, захирело малость дело... И то сказать -откедова всю прорву проволоки взять да прочего. Вона, в одной коробке железной сто лошадей. А в ентом стожке, - дед перекинул взгляд за ограду подстанции, - на всю тысячу гудит. Уму непостижимо, клюшки-мотушки. Гладко говорит, как газету читает... Верно, после войны по-новому развернулось. Поначалу колхозные станции, а вскорости и линии столбовые государство понастроило. В районе, почитай, всюду засвечено. Вошня? Ту зимой... Ярышево - по весне... Турыгино с Дашками? Там все порушилось... Ан, есть? Глушиха. Факт. А может разъехались людишки? Давненько не бывал. Хотя сродственница-то Анфисы Кочетковой все там проживает.
- ...И теперь мы с гордостью можем сказать: первый этап грандиозной работы закончен. Круглые сутки, в любом количестве получают хозяйства энергию. Дешевую, качественную, надежную. Сейчас развернулся второй этап электрификации: колхозы и совхозы устанавливают в производстве, в быту все больше машин, приборов, аппаратов. Но... это уже их забота. Наше святое дело - не допускать аварий и погашений. Вопросы есть?
- Есть один, - помявшись, пробормотал Крутов. - Фонари уличные в деревнях горят сутками. Автоматы бы приспособить, чтобы сами, значит, включали их и гасили.
- Хорошо, что замечаешь... Но пока промышленность не наладила выпуск таких приборов. Еще?
- Игорь Николаевич, - Кургин сначала не решался, но мысль эта уже давно сидела в голове. - Как бы колхозных и совхозных электриков объединить... Получается чудно: нас горстка на участке, меньше двух десятков, но мы - сила, весь район обслуживаем. Потому что вместе. А их человек сто и, как пыль, не видно даже. Специалисты же они...
- Точно, сообща, да с техникой, мы бы и второй этап разом одолели. Копошатся они, как бывало кустари-одиночки, только на иной манер: без инструмента, без счетчиков, без предохранителей... Как работают - ума не приложу, - неожиданно поддержал Григорий Зайцев.
- "Машку" обновить надо, - подал голос Прохор Лукич, - совсем разбрындилась...
- Игорь Николаевич, - воскликнул Шламов, - вот, первый этап мы весь одолели, а в церкви лучковской свету еще нет. Не сплошная, выходит, электрификация...
Истрин недовольно посмотрел на Шламова, потом на часы, - вот-вот должен подойти Балков, решили сегодня встретиться и подписать акт о передаче колхозных сетей Андреевскому участку. Ответил по обыкновению строго и всем сразу:
- Проблем много, а прожектёров еще больше. Думаю, сельские электрики и без нас управятся, а церковь испокон свечами довольствуется. Перерыв.
Первым из красного уголка выкатился Кочетков.
- Старшему конюху передового колхоза - салют! -крикнул насмешливо он и растянулся на траве неподалеку. - Все подглядываешь... Аль в нашу группу записаться желаешь? Один бес - тайную премудрость электричества не постигнешь. Ума не хватит.
Гурьбой высыпали монтеры, словно после тяжелой работы, устало вытягивались на траве. Теплый солнечный день располагал к покою.
- Это как сказать, - огрызнулся дед. - Сам-то постигаешь? Дремал, чай, как Фифа.
- Кто-о?
- Кобылица у меня есть, Фифа кличут. Самая тупая да ленивая. Ее, окромя кнута, никакая наука не прошибает.
- Здорово оттянул, пуши дальше...
- Спасайся, Еремей, председатель самолично топает.
- И ты здесь? - удивился Балков, завидев Стрельцова. - Каким зельем тебя приворожили?
- Эх, Павлыч... - отодвигаясь и пропуская председателя, вздохнул Еремей. - Тутошние коллеги мои - народ приветный, но темный. А потому сам Корней Питерский повелел учинить им политинформацию. Вот и собрались... И заземлители в котельной проверять пора, напомнить Виктору Даниловичу надо.
Сергей Павлович лишь махнул рукой и прошел в монтерскую.
- Ох, и врать ты ловок, товарищ главконюх. - Кочетков даже привстал. - Какой же ты коллега? Мой друг Шламов отрицает этот факт как ненаучный.
- Это я вру, клюшки-мотушки? - взъерепенился Стрельцов. - Ни в жизнь! Ты историю слушаешь уши развеся, а того не ведаешь, что в тринадцатом еще годе -ты и в свете-то не пребывал, - я, почитай, уже в монтерах ходил. И душа у меня как есть электрическая...
- Загнул Еремей... В ту пору электричество лишь в небесах обитало.
- Вот-вот... С грома небесного и началось!
- Давай, соседушка, не томи... - вяло шевельнул рукой Зайцев. - Пока начальство акты пишет, побай о старине, занятно.
Стрельцов скинул пиджак - на припеке жарковато - подложил, уселся помягче. Сказал, оглядывая разморенных, распластавшихся на жухлой траве монтеров:
- В меня грамоту электрическую не словесами - плетьми вколачивали. Хотя в ту пору был я супротив Кочеткова помозговитей. А началось все аккурат в сенокос. Жара, сушь стояла... Луга то заливные, что вдоль Ухтомки, за монастырем значились. Монахи-ослушники сами их окашивали. Утром ранним и после трапезы обеденной. Парочками, бывало, выстроятся с косами через плечо и - марш за ворота. Впереди игумен... Приглядывал за чернецами. Дрыхли в копнах они хлеще Зайцева...
- Не сплю я, дедусь... Теорию перевариваю.
- Это с непривычки к наукам, - пояснил Еремей. - Ржа мозги гложет. Но слушайте дальше... Спускаются однажды с горочки божие ратники, а гром как тарарахнет! Аккурат, где Татьянку пришибло, там частенько лупит. А я недалече пребывал. Глядь - шарик пушистый появился. Белый, с голубым отливом, вроде капустного кочана. Плывет себе неторопливо, сияет солнышком, прямо жар-птица. Изловлю, думаю, аршин пять над землей всего-то... Схватил кол и за ним. Как завидели расстриги, что шар самосветный я гоню, - разом ниц пали и заголосили. Будто в иерихонские трубы задули. Но тут комок повернул к монастырю. Теперь ухвачу, думаю, куда ему подеваться? А тот возьми да встань над моей маковкой. Трясется весь, краснеет и вздувается, ровно гришкино пузо. Чую, власы на голове вздыбились, вокруг голубые пряди защелкали, и весь я засиял, как святой-великомученик. Истинная правда... От страсти такой душа в неподобном месте свища дала. А дикое электричество взлетело и... шасть в окно. Да как рванет! И вот грех: в игуменову келью угодило. Оттудова разом искры сыпанули и дым попер. А пресвятая братия, замест тушения, весь пожар на коленях молитвы творила. Полмонастыря выгорело, мужики, слава Богу, отстояли остальное.
- Еремей, - Шламов, часто мигая раскосыми глазами, уселся поджав ноги, - то ж молния была шаровая. Вот чудо!
- Это тебе шаровая... А мне - шкуровая! Выпорол родитель по приказу игумена. Да так усердно - шкура на заду вспучивалась. Два расстриги ему подсобляли. Серный дух сатанинский из меня выбивали. Известно, темные людишки. Дескать, по наущению дьявола прикатил я огненное яблочко.
- А здорово блистало? - с интересом выпытывал Костя, решив про себя твердо: коль чудо творить, только так - засиять "светом русским" под самым куполом. Всех поразит диво-дивное.
- Лихо! - подтвердил Стрельцов. - За той поркой, однако, мытарства мои не окончились...
На крыльцо вышли Истрин и Балков, за ними Кургин. Стрельцов сполз со ступенек на землю.
- Будем считать - перекур окончен! - объявил Игорь Николаевич, глянув на часы. - К сведению всех: низковольтные сети колхоза "Прогресс" теперь наши. И еще: после завтра всем, кроме Федорова, выходной. Прохор Лукич на своей "Машке" будет возить зерно. В воскресенье - рабочий день. Вопросы есть? - Не дожидаясь их, повернулся к мастеру. - Приказ о принятии сетей на баланс вскоре получишь. А теперь действуй по программе. Надо бы остаться, понаблюдать за тренировкой, но... - огорчительно развел руками, - дела.
Обшарпаный газик Истрина, что стоял неподалеку, вдруг с ревом дернулся, подкатил к крыльцу. Едва председатель и начальник сели в кабину, машина рванулась и, обдав монтеров пылью и гарью, понеслась по проселку. Шофер Истрина умел показать класс.
- Счастливый путь, дорога кочками! - крикнул Шламов, фыркая и потрясая шевелюрой: пыли и песка из-под колес ему досталось больше других. - Еремей, исповедуйся-ка дальше.
- Енто можно...
Кургин смотрел вслед удаляющейся машине. После того случая с книгой, они оба не упоминали об Орловой. Но Виктору все больше казалось, что начальник сильно обеспокоен, и причина его раздражительности как-то связана с ним. В его взгляде все чаще угадывал немой вопрос - как быть с тобой? Или ему лишь чудилось? Но сегодня, когда подписали с председателем акт, Истрин заметил: "Бригада будет отдыхать послезавтра. Из-за "Машки"... А ты съезди в Симский участок, посмотри, вникни в их работу". - "У меня здесь еще забот хватает..." - "Ничего. Надо обмениваться опытом, пригодится".
- ...Опосля, по наущению людей добрых, отдал меня отец в услужение графу Храповицкому. Верст шестьдесят отседова. При дворце у графа и была устроена электростанция. Стояли в особой зале три паромашины с динамами. Все разные... Ежели граф дома с гостями, - три динамы крутили, без гостей - две, а когда в отъезде барин, - одну, махонькую. И топили разно: при графе -дрова березовые жгли, а так - пучки из сушняка и валежника. Дак вот, первейшей заботой моей было - пучки увязывать, по стандарту, чтоб без заминки в топку проскакивали. Маятная работенка.
Кочетков притворно вздохнул:
- Да, Еремей Петрович, худо... Я-то подумал директором тебя граф определил.
- Ишь, скорый какой... Можа и продвинулся бы по службе, да из-за женского полу насовсем пострадал.
- Эх, ты...
- Довольно байками заниматься, - прервал Кургин. - Слушай вводную: повреждена вторая линия...
Стрельцов обиженно засопел - на память пришла еще одна бывальщина, однако прекословить не стал, решив переждать до конца занятий.
Но сорвалось дело и у Кургина: едва объяснил учебную задачу, взвыла сирена - "земля на линии", возвещая, что где-то повредилась изоляция, значит, надо срочно отправляться на поиск. Теперь-то уж наверняка "оперативники" останутся без обеда.
- Как у пожарных... - брюзжа, перевалился через борт Зайцев. - Из-за репетиций на концерт не поспевают. С пустыми-то животами...
В кузове уже сидели Кругов и Шламов, здесь же валялись пояса, когти, заземлители. Кочетков, по обыкновению, устроился в кабине.
- Тебе щец бы чугунок для разминки. Да с Дуськой часок помаяться... - уступая место, придвинулся к боковому борту Борис. - Трогай, Прохор Лукич, влез бугай!
- Умял бы обоих, точно... А насчет маяты - брось... Наука доказала: любовь не работа, а первейшее удовольствие. Во! - он звучно хлопнул себя по бугристому животу. - С такими накоплениями до ужина дотяну. А вы на маслаках своих загнетесь, точно.
"Машка" вдруг резко остановилась. Григорий гулко ударился затылком о кабину.
- Не дрова везешь, Лукич, полегше...
- Тебе чего, Еремей, жить надоело! - сердито закричал Федоров, распахивая дверцу. - Зачем под колеса-то лезешь?
-Аль с "Машкой" вперегонки надумал?! - хохотнул Кочетков.
- Вот, клюшки-мотушки... Совсем позабыл из-за трепуна Николки. Корней Захарыч велел передать, - Еремей протянул Прохору Лукичу газету, еще несколько штук бросил в кузов. - Там про вашего брата пропечатно.
- Погоди, Лукич, почитаем, - торопливо схватив листок, крикнул Зайцев.
Районная газета "За урожай" поместила долгожданную заметку: восемьдесят строк - Григорий сначала сосчитал - благодарность колхозников "Прогресса" за помощь в монтаже подстанции и агрегата. Коротко было написано, сухо. Зато фамилии монтеров, набранные большими буквами, сразу бросались в глаза.
- Вот! - радостно воскликнул Зайцев. - И к нам пришла слава… Корней Питерский слову своему хозяин! Да и Кургин парень башковитый. Как считаешь, Константин Яковлевич? - Григорий глянул на соседа и удивленно присвистнул. - Ваша физиономия, дорогой, почему-то прочернела вся, будто копировкой натерта.
Шламов посмотрел на руки: от угольного стержня, что вертел машинально, ладони покрылись графитовым налетом. Бросил за борт разломанную батарейку, платком отер щеки.
- Эх, братцы! - мечтательно воскликнул Костя, радостно улыбнувшись, - если бы вы знали, какая пришла мне идея! Светозарная...
- А я уж подумал - Клавдия Фролова.
- Ты чувства мои не трогай, понял?
- Локтем-то зачем? - потирая бок, пробурчал Зайцев. - Вот, прочитай ей статью про себя. Знаменитых монтеров крепче любят.
Шламов подозрительно посмотрел на Григория: всерьез говорит, либо подсмеивается? Но газету взял, и, свернув, сунул в карман.
- Лукич! - пристукнул по кабине кулаком Крутов. - Кургин из окна грозится. Двигай напрямик, через поле.
"Машка" свернула с проселка и, погромыхивая кузовом, тряско покатилась вдоль неисправной линии.
Кургин испытывал чувство тревоги, когда монтеры уезжали отыскивать повреждение. Воображение рисовало роковые картины - от оплошности никто не застрахован, а права на ошибку для электрика нет. Случилось, однако, обыденное: вылетел крюк, провисший провод подсек опору и токовой дугой почти перерезал ее. Ребята сделали временное крепление. И работа, вроде бы, небольшая, а день пролетел. Выслушав отчет, распустил аварийную бригаду и сел заполнять оперативный журнал. От дела оторвал звонок. Взял трубку.
- Виктор, добрый вечер! - голос Татьянки звучал повелительно. - Я беру билеты в кино.
- Не выдумывай..
- На семь, на девять?
- Ни на сколько!
- Хорошо. Возьму на девять. Попробуй откажись! Вечером зайдем с Варей и отведем под девичьим конвоем - Капризный голос умолк, в трубке загудело.
Кургин еще занимался с технической документацией, когда за окном промелькнула фигура, послышались быстрые шаги, и в комнату почти бесшумно вошел коренастый мужчина в полотняном костюме и парусиновых штиблетах Взгляд его был проницателен, а загорелое лицо добродушно улыбалось.
-Приветствую, друг мой, - весело воскликнул посетитель и снял шляпу, обнажив беломатовую лысину - и заранее приношу извинения за беспокойство. Лобанов Ефим Михайлович, инструктор райкома. Чтобы не томить, беру быка за рога и сообщаю: решено заслушать на бюро районного комитета партии отчет о работе Андреевского участка электрических сетей. Точка. Надо готовиться. А по сему - прошу любить и жаловать.
- Понятно, - пожимая руку, разочарованно вздохнул Виктор: гость вызывал расположение, но известие не радовало. - Еще один проверяющий...
- Гм... Не совсем так, - усмехнулся инструктор. - Точнее - его помощник.
- А где старший?
- Тоже здесь.
Кургин невольно глянул в окно,- не бродит ли кто по территории участка? Пусто.
- Где... здесь?
- Вот. Прямо передо мной.
- Я-а?
- Именно. Только не пугайтесь.
- Разыгрываете...
- Вполне серьезно.
- Что же должен проверять?
- Попробую объяснить. Вообразите себя главнейшим инспектором, самым строгим и сердитым. Есть? Теперь сами себе задайте вопросы. Одно условие: ответы должны быть кристально честными. Идет?
- Согласен.
- Как влияет ваш затасканный костюм на трудовую дисциплину бригады? Положительно или отрицательно?
- Хм... Ишь куда повернули... В нашем деле не расфрантишься.
- Не соблюдаем уговор.
- Отрицательно.
- Так. И последний - почему не предлагаете стул?
- Ловко вы цепляете... - усаживаясь напротив Лобанова, покачал головой Кургин.
- Опыт, батенька мой... Хотя, признайтесь, даже перед собой вы кривили душой.
- Винюсь. Ваша победа.
- Э-э, друг мой, нет. До победы далековато... Вот когда все мы будем строго себя спрашивать и честно отвечать, тогда, пожалуй, можно говорить о победе. А теперь - к делу.


Вечером, возвратясь с работы, Виктор натаскал в кадку воды - хозяйка готовилась к большой стирке - и, переодевшись, сразу ушел из дома. Ему не хотелось встречаться с Татьянкой. Кургин медленно шагал по тихим улочкам, присматриваясь к добротным домам с узорчатыми резными наличниками. Они стояли ровными рядами, перемежаясь иногда проулками, либо прогонами, что вели к другим, давно обжитым сторонкам и уголкам. Почти перед каждым домом - картинный палисадник, всюду густые сады, зелень. Темнело быстро. В окнах стали вспыхивать огни. Где-то взлетела под баян задорная частушка и растворилась в девичьем смехе - елецкий. Приглушенные звуки вальса доносились от Дома культуры: там, в шатровой беседке, танцы - играют электрики.
Кургин огляделся. Незаметно для себя он оказался возле дома Орловой. Подошел к нему со стороны Ухтомки, где по-над берегом раскинулись небольшие сады и огороды. Темные деревья и кусты подступали по склону к самым окнам. В комнатах ее квартиры и у соседей горел свет. Значит, еще не поздно... Отыскал калитку - открыто. Тропинкой, меж перекопанных грядок приблизился к стене. Сердце колотилось гулко, на лбу выступила испарина. Он не представлял даже, как войдет, о чем будет говорить, но каждый шаг придавал ему все большую решимость. Захотелось вдруг заглянуть в окно, штора задернута не очень плотно...
От стука калитки за спиной вздрогнул, насторожился - кто-то приближался быстро и уверенно. Кургин скользнул в сторону, за высокие кусты, притих. Нескладную фигуру Шламова и в темноте узнал сразу. От изумления покачнулся, треснула под ногами сухая ветка. Шламов спокойно остановился. Теперь, в электрическом свете, что падал из окон, его было видно хорошо. Костя по-хозяйски огляделся, извлек складник. Лишь когда блеснуло узкое лезвие ножа, и он склонился над грядкой, Курган все понял: тот пришел за цветами. Один, второй, третий... С легким хрустом падали гладиолусы.
Смотреть безучастно, как срезают цветы любимой женщины, Виктор не мог. Он уже шагнул из укрытия, когда раздался гневный голос:
- Ты, поганец, чевой-то цветы чужие дерешь? Аль палкой вдоль хребтины захотел? Врежу вот, клюшки-мотушки…
На тропинке, угрожающе взмахнув палкой и держа за руку Диму, стоял Стрельцов. Кургин, похолодев, попятился за куст. По всему было видно, что Костя растерялся тоже. Он мотал головой, косолапо переминаясь и невнятно бормоча оправдания. А старик распалился.
- Аль, думаешь, управы на тебя не сыщут? К одинокой-то женщине... Аркадьевна! Выдь-ка сюда! Экий фрукт в огороде вырос.
На углу дома, под самой крышей, вспыхнул фонарь. Ровное сияние высветило все уголки сада. Кургин, проклиная Костю, присел и затаился. Откинув штору и распахнув окно, Орлова выглянула наружу.
- Что стряслось, Еремей Петрович?
- Мама! Дядя Костя цветы рвет!
- Я сейчас...
В халате, с накинутым на плечи пуховиком она вскоре появилась в огороде.
- Зачем тебе цветы, Константин Яковлевич? - удивленно спросила Орлова, остановившись напротив.
Костя конфузливо вздохнул, помялся, но ответил басисто:
- Подарить хотел... Клавдюхе Фроловой...
- Ишь, додумался! - вновь напустился Еремей, но Орлова остановила его.
- Чудак ты, право, Константин Яковлевич. Разве в темноте подберешь букет? Приходил бы днем, нарезали бы вместе. Цветы ведь, как музыка, они о многом сердцу женщины поведать могут. Дай-ка нож... И цветы...
Ольга Аркадьевна быстро перебрала Костин букет, некоторые стебли отложила, но срезала и присоединила новые. Слегка встряхнула, оглядела, поворачивая разными сторонами к свету.
- Кстати, ты знаешь как они называются? Нет? Это гладиолусы, меч-цветы... А меч, сам понимаешь, оружие острое. Им врагов разили и любовь обороняли... Вот, готово. Если спросит Клава, где взял, скажи: попросил у меня. Я разрешила. Понял? Дари от сердца.
- Вот-вот... - встрял Еремей, но уже без прежней запальчивости. - Любовь свою в чистоте неси... Стало быть, всерьез ты за Клавдией ухлыстываешь? Отчего же не днем, не при честном народе?
Шламов не попрощался, не сказал спасибо. Молча, взволнованно кивал и, как ребенок, шмыгал носом. Ушел неторопливо, словно хрупкую вазу держа перед собой букет величавых цветов.
- Это чудо, Еремей Петрович...
- Какое еще такое чудо?
- Понимаешь, - раздумчиво произнесла Ольга Аркадьевна, - Костя Шламов, пожалуй, самый разбитной мужик в селе, и вдруг - в чужой огород за цветами. А? Не так удивилась бы, попадись он в винном складе либо магазине сельпо. А тут - с гладиолусами. Хорошо. Потянулся, значит, к красоте...
- Мама, а кому он их понес ночью?
- Завтра он подарит, днем. И не пора ли тебе спать, мой малыш? Иди-ка домой, я сейчас... Стрельцов проводил Диму взглядом, вздохнул.
- Сама-то когда определишься? Парню отец нужен, мужской глаз. Избалуется... Аль мужиков нет подходящих? Вон Кургин - всем хорош, не смотри, что мастер участка. Видел как-то их с Димкой... Я так смекаю...
Виктор весь превратился в слух. Но Орлова проговорила с грустью:
- Не будем об этом, Еремей Петрович...
- Как знаешь, Аркадьевна. Только, думается, Виктор Данилович и тебе мужем, и Димке отцом настоящим бы был.
- Дядя Еремей...
- Ну ладно... Пойду, клюшки-мотушки. Прощевай.
Кургин не сводил глаз с Ольги Аркадьевны. Она смотрела в ночное небо, где мириады звезд мерцали, искрились, сливались в белесый Млечный путь. О чем она думала? Размышляла о завтрашнем дне? А может, как в юности, пыталась разгадать будущее по любимой далекой звездочке? Или вспоминала детство? Ведь оно прошло здесь, на берегах тихой Ухтомки, что несет свои ласковые воды по опольской земле. Сколько раз в ней купалась, загорала, бегала взапуски с подругами по мягким прибрежным лугам.
- Ольга Аркадьевна...
Она вздрогнула, зябко запахнула платок.
- Кто здесь?
-Я, Кургин
Он вышел из-за укрытия, приблизился. Сердце гулко колотилось.
- Я не мог не видеть вас сегодня, простите меня...
- В чем дело?
- Дело? - он разволновался сильнее, провел рукой по горлу. - Большое дело... Только, вот, перехватывает, не могу высказать... Об одном умоляю, не выходите замуж за Истрина, пощадите себя и сына. И меня... Он взял ее за плечи, слегка сдавил их, в тревожном взгляде ее увидел светлые росинки.
- Мама, ты скоро?! - донесся из комнаты призывный возглас Димы.
- Я ухожу... А мечты мои Еремей Петрович уже открыл вам. Дима - наш сын, и я люблю вас. Поверьте... - Виктор глянул на окно, в котором появилась голова Димы. - Все, ухожу.
Чуть хлопнула садовая калитка, Кургин растворился в темноте. Ольга Аркадьевна некоторое время стояла, постепенно приходя в себя. Почему-то ощутила необычную усталость, по телу проскользнул озноб. Медленно пошла домой и, накормив, уложила сына спать. Потом долго всматривалась в безмятежное личико. Ее шалун и непоседа во сне улыбался, порою хмурил темные полоски бровей, и тогда особенно походил на отца. Сколько раз она уже вглядывалась в эти милые черты, сколько испытала радости и пролила слез...
Оправив одеяло, она села за письменный стол, но работать не смогла. В задумчивости перелистнула объемистый том. На глаза вдруг попались слова, вновь вернувшие ее мысли к признанию Кургина. Прочла: "...Электричество некоторым образом вездесуще. На Земле не происходит почти ни одного изменения, не сопровождаемого какими-нибудь электрическими явлениями... Чем тщательнее мы изучаем самые различные процессы природы, тем чаще наталкиваемся при этом на следы электричества".
Захлопнула книгу. Интересно, читал ли Кургин? Может, и впрямь существуют незримые электрические волны, что связывают, соединяют людей? Не из них ли образуется тончайшая ткань дружеских отношений? Почему ты думаешь о нем? Почему ты взволнована, Ольга? Почему ты не вспомнишь о матери, об Ирине? Но он же любит меня. Что делать? Не замечать? А Дима? Виктор не из тех, кто отступает. Да разве мы пара? Я старше... Скоро тридцать три. А ему? Что скажут в районе... Ах, Ольга, ты оправдываешь себя или просто любишь? Не знаешь. Но ведь много думаешь и мечтаешь о нем. Боишься признаться? - Она сбросила халат, остановилась против трюмо. Неторопливо заплела косу, но не успокоилась и резко перекинула ее за спину. Спросила вслух: - Что же молчишь? Испугалась? Неужели всегда быть одной? - От мысли этой стало горько, обидно, а лицо, шею, грудь вдруг охватил жар. - Истосковалась, бабонька... Спать и немедленно!
Она умела себе приказывать. Веки сомкнулись сразу. В селе уже кричали первые петухи.


Обеды в "Березке" готовили отменные, и потому в полдень бывало там многолюдно. Завсегдатаи шумно ели, толстуха буфетчица привычно наругивала бесцеремонных куряк, сердито отпихивала от бочки томимых жаждой мужиков, стараясь в гомоне и толчее утвердить тишину и порядок. Шламов и Кочетков сидели за столом.
- Остограмиться бы... - промолвил Николай и тоскливо вздохнул; он неспешно топил в темно-вишневом борще белый островок сметаны, исподлобья поглядывая на Шламова - не раздобрится ли на трояк? - Катюха может и в долг налить.
- Трезвость - не порок, а печальная необходимость, - поучительно заметил Костя, взахлеб уплетая густо парящее варево. - Разговор-то будет сурьезный... Вот сотворим чудо - богачами станем. Тогда космическую уразу закатим. А пока мозги чайком освежай, пригодятся.
По кружке "Жигулевского" все-таки осушили и заторопились к Матвею Жохову. В колхозной мастерской механик указал на дверь, где золотилась витая надпись из надраенной зубным порошком латуни - "Электрик". Удивленно переглянулись: обживается Матвей, вот уж кабинетом отдельным обзавелся, - дела... Шламов толкнул дверь ногой.
-Даже боязно входить! - воскликнул он. - Такие апартаменты... В честь какого праздника Балков расщедрился? Ба! И сейф!
В небольшой каморке высился вдоль правой стены свежесрубленный стеллаж, заваленный нехитрыми монтерскими принадлежностями, перед окном уместился приземистый стол-верстак, слева скамейка и в углу - голубовато-серый металлический шкаф.
- Это пустяки, - пренебрежительно отмахнулся Жохов. Он разбирал двигатель и не сразу глянул на вошедших. - Для любимого зятька председатель велел секретаршу подыскать.
- Давно бы так... - деловито согласился Костя, подмигнув напарнику. - Человек ты молодой, талантливый, растущий... Не чета нам, темноте беспросветной. Кабинет есть, секретарша будет, а диплом-то скоро отхватишь?
Усвоил Костя давно: подхалимство людям претит, но перед легкой лестью устоять никто не может, и подступал с просьбой постепенно, издалека. Да не таков оказался Матвей.
- Льстивая хвала, Константин Яковлевич, хуже кары господней, - рассмеялся Жохов, - защита проекта дипломного весной. Говори уж, чего надо...
- А зачем тебе сейф-то? - вмешался Кочетков, вожделенно потянув носом. - Спиртик для промывки контактов, али балковские клопы там с голодухи дохнут?
- Вот нюх! - восхитился Матвей, отрываясь от дела; он повернул рукоять сейфа, готовясь открыть. - Показать?
- Не-е... - мотнул головой Шламов, по насмешливому взгляду Матвея угадав, что он их разыгрывает. - Сухой закон у нас.
- С каких это пор ты в закон ударился? - по-настоящему удивился Жохов. - Да еще в сухой. Не заболел?
- Святая заповедь... - решительно подтвердил Шламов. - Потребляем лишь мокрые напитки - коньяки, водку, сивуху с горилкой... А спирт, к тому же - сухой, извиняйте, не пьем. И притопали мы за другим. Проблемку одну просоветовать надобно.
- Что же, выкладывайте... Чую, неспроста зашли.
Радостное настроение в эти дни не покидало Жохова. Комнатенка хоть и мала, да в работе стало больше удобств и порядка. У Раисы тоже дела хорошо идут - малец к новому году появится.
Шламов объяснял подробно, скрыв, однако, предназначенье. Важно, чтобы электросвеча горела ярко не меньше минуты. Потому и нужны кое-какие расчеты. В теории Костя слабак, а у Матвея Кириллыча, известно, ума палата. В институте ведь и эскизы чертить обучают. Сработать такой проектик умельцу пустяк, труда не составит, зато инженерный опыт за добрую половину диплома зачтется...
Кочетков слушал и дивился шламовской изворотливости: умеет Ураза извилины мозговые закручивать, не разберешь, где правда, где выдумка. Жохов был в недоумении.
- Никак не пойму, что вы затеяли? Ночью рыбу ловить хотите?
- От тебя разве скроешь... - в притворном огорчении вздохнул Шламов. - Попробуем сюрпризик карасям устроить. Первая рыбина - твоя. Идет?
- Вот прохиндеи, - развеселился Жохов. - Хотите взять идейку на целковый и всучить копеечного карася. Такой товарообман не подходит.
- Горбом оплатим,- с шутливым смирением произнес Шламов и подтолкнул соседа. - Верно, Никола?
- Тогда ладно, - согласился Матвей. - Через неделю выдаю чертеж и технологию. Из сварочных электродов схимичим. Условие: подсобите освещение на складах отремонтировать. По рукам?
Договор состоялся.
- А сейфик бы открыл для интереса, любопытство одолело, - Кочетков просяще посмотрел на Жохова.
Тот распахнул дверцу, и Шламов остолбенел. На металлических полках лежали большие мотки комнатного шнура. Двенадцать штук. Парочку таких- и дом, и церковь опутаешь. Еще и останется.
- Матвей, выручи, - взмолился Шламов, - взаимообразно три мотка. И когда это вы получили? Срочно проводку делать надо в детсаде.
- Я ж там менял недавно.
- Да в этих, в яслях и на складе. Просят очень, а нет ни метра. Выручай.
- Ладно, потом обсудим, - пообещал Матвей и закрыл сейф.
На ток, рядом с которым размещались склады, отправились втроем. Неподалеку встретили Клаву Фролову. Усталая, пропитанная солнцем и пылью, она загодя перешла на противоположную сторону дороги и ускорила шаг. Даже губы поджала и отвернула конопатое личико от вспыхнувшего Шламова. Костя огорченно хмыкнул, сошел на обочину и уселся на краю кювета. Приятели расположились рядом.
- Вот те раз, - глядя вслед женщине, изумился Кочетков, - ни кожи, ни рожи, а нос задирает.
Шламов поднес к носу его волосатый кулак. Сказал не сердито, но убедительно.
- Зуб как слово: вылетит - не поймаешь. Сидели молча, пока Фролова не скрылась за поворотом. Жохов расстегнул инструментальную сумку, вывалил на траву яблоки. Он выбрал самое крупное, сочно хрустнул, кивнул:
- Жуйте... А тебе, Никола, так скажу: каждая женщина особую красу имеет, да не всяк ее видит.
- Не скажи... Мне Варвара Балкова столько крови испортила... Ведро. А где та любовь? Пишут вон, скоро электрическая машина будет женихов и невест спаривать. Ать-два... и без переживаний - в дамки. И вся красота - к чертям.
- Злой ты стал... - задумчиво покачал головою Матвей - Учти только: ЭВМ выдает дураку соразмерно его глупости. Получишь невестушку...
- И чего прицепился...
- Сам начал, - перебил Жохов. - А что Варвару не забываешь, передам ей. Холостяцкое ведь дело простое: трудись и трезвись, тогда любая полюбит.
Морщинистое, небритое лицо Шламова, словно выгнутое из темной застарелой меди, вдруг оживилось, утратило угрюмость.
- Баста! - решительно воскликнул он. - Иду к ней при всем параде объясняться. У меня дома и цветы для такого дела припасены. Глади... - Костя запнулся, с трудом выговорил. - Гладиолусы. В общем, меч-цветы, никакая против них не устоит. А то меня напрочь тоска изгложет. Иной раз говорю себе: что же ты, Костя Ша, живешь беспутно? Не пора ли тебе, Костя, снова на красоту смотреть... Я так считаю: красива Клавдюха, как и все прочие. А я что, шибко дурен? Было времечко, и нас любили... Вот посватаюсь, деньжат подработаю - и на свадебку вас приглашу. Не откажет! Костя Ша сказал - значит все! А теперь, электрики, вперед - запалим лампочки и свечки!
В просторном складе прохлада и полумрак. Скрипели транспортеры, сортировки, вытяжные вентиляторы шумно отсасывали пыльный воздух, мучнистый запах ударял в нос, першило в горле. Вместе прошлись вдоль всего помещения, потом возвратились к воротам. Жохов, деловито жестикулируя, пояснил где и как следует крепить новые щитки с выключателями, светильники, провода.
- Эх, паря, - задрав голову, сокрушенно вздохнул Кочетков. - А как до стропил добраться?
- Все предусмотрено... - Жохов указал на стремянку. - Ну, взяли... Заодно и опробуешь.
Высокую, скрепленную из двух лестниц в виде огромной буквы "А" стремянку мигом установили поперек коридора. Николай, прихватив бурав и якорь - крепеж для изоляторов - проворно взобрался наверх. Пока Шламов раскуривал "козью ножку", он пробуравил дыру и ввинтил якорный крюк.
- Ну и как? - поинтересовался снизу Матвей.
- Быстро, прочно и надежно! - воскликнул Кочетков.
Все дальнейшее произошло внезапно: в ворота быстро вкатилась машина и нырнула под стремянку. Шофер тормознул резко, но борта уже выбили из-под ног Кочеткова опору. Истошный вопль огласил склад.
- И-а-а!... - вцепившись в колючий якорь и словно ерш на крючке извиваясь, визжал и корчился под самой крышей Кочетков, - ...а-а-и-й!
- Держись, Никола! - крикнул Шламов, хватаясь с Жоховым за лестницу.
Возможно, и проболтался бы он, пока спасатели возились со стремянкой, но вырвался крюк: продолжая вопить, Николай рухнул вниз. Пришлось бы худо, да выручила злополучная машина - угодил в кузов с пшеницей. Врезался, крякнул на весь склад и затих, диковато озираясь.
Из кабины выскочил шофер - Прохор Лукич. Ухватившись за борт, он припрыгнул и вмиг оказался рядом.
- Разбился? Где больно? - Николай, тупо качая головой, молчал.
- Язык, пожалуй, отхватил, - предположила колхозница. - Зубами-то клацнул, аж всю меня прострелило.
- Сплюнь, чего ждешь?
- Эй, Николка! Ты часом не парашютистом решил стать? -спросил, подходя, Еремей Стрельцов.
- Нет, коллега, электриком останусь, - наконец отозвался сердито Кочетков.
- А получается, клюшки-мотушки...
Кочетков перевалился через борт, спрыгнул на землю. Прохор Лукич, разводя руками, оправдывался перед набежавшим народом: десяток ездок от комбайна сделал - проезд в складе был свободен. А тут стремянку подставили, разве углядишь со свету? Зачем ты наверх забрался?
Происшествие отвлекло от работы, но все были довольны благополучным исходом.
- Мы, Лукич, шефскую помощь Матвею оказываем. Будем освещение в складе проводить! - отозвался Шламов. - Слазь с кузова-то, перекурим.
- Это тебе, Николка, наперед наука, - заявил Стрельцов. - Не будешь негодным инструментом дыры под крюки буравить.
- С чего взял, Еремей Петрович? - удивился Николай. За поясом у него торчал большой бурав, которым обычно ввинчивали крючья на высоковольтных опорах. Для складских проводок он был велик, поэтому тонкие низковольтные якоря держались слабо и часто из отверстий выпадали. - Я же для пробы только.
- Вот-вот, для пробы... - не унимался Стрельцов. - Я такими буравами еще в тринадцатом году у графа Храповицкого работал и знаю, что к чему. Граф меня самолично ремеслу электрическому обучал.
- Еремей, расскажи про Храповицкого, пока мы дымим, -Шламов уже удобно сидел на мешках с зерном и с удовольствием раскуривал "козью ножку".
- Давай, Еремей Петрович, пока народ в сборе.
- Это как же Храповицкий тебя воспитывал?
- Э-э, бывало не то, что теперь: - Стрельцов приосанился, окинул взглядом колхозников. - И кнутом, и пряником охаживали. Смекай, Николка, чтоб за огрехи тебе выпало... А в том году памятном у графа какие-то графини молоденькие гостили. Бабенок пять, и все разные. И очень любили они в жару обмываться. А банька, скажу вам, отменная была. Бассейн, душ на десять рожков, изразцовая облицовка... Графская баня. Окатятся прохладной водицей и гуртом во дворец - чаи гонять. Главный кочегар и повелел как-то... Ты, говорит, Ерема, поверх воды мазута ведер пять в банную бочку влей. Трубы промазывать будем. Вона, грит, палит как солнце, того гляди ржа все изъест. А погода, точно, пыльная да горячая... Натаскал смазки. Что дале - понятно. Пришли барыньки обмываться. Поначалу все чин по чину шло, мылись. Но после из дырочек чернотой и стегануло. Визг поднялся, как в преисподней. Дамочки нагишом из баньки выскакивают и цугом вдоль аллеи во дворец. Чисто русалочки, только телеса белые в ржавых разводьях. Голосят, руками закрываются... Смекнул я тогда: будет худо. И точно. Приходит сам -жердистый, строгий. Кто созорничал? - спрашивает. Винюсь. Мол, хотел трубные отверстия промазать. Поглядел граф Храповицкий на меня едак... снисходительно и вынимает целковый. Вот тебе, грит, за доставленное удовольствие. Повеселил. А сейчас ступай на конюшню. Всыпят тебе по первое число. Хотя и молод, говорит, но техническое соображение иметь должен. Так вот и разжаловал меня из электриков прямо в конюхи. А уж выдрали, клюшки-мотушки...
Общее веселье оборвал Балков.
- В страдную-то пору говорильню устроили,- со строгой укоризной посетовал председатель.- Опять, Еремей...
- А чего там, Павлыч, - вступилась за старика колхозница. - Ты перед народом не выступаешь, лекторов не шлешь. Пусть хоть Еремей байки вспоминает...
- А Кочетков концерты дает...
Люди начали расходиться. Костя Шламов и Матвей Жохов, решив, что сейчас лучше не попадаться на глаза председателю, торопливо убрались со склада. Поспешил за ними и Николай Кочетков.


- Забирайсь-ка в бричку, дед, - неожиданно повелел Балков, направляясь к Буйному. - Засиделся, гляжу, на конюшне... Чем народ баламутить, осмотри лучше владения свои.
- Давненько мечталось, Павлыч, давненько… - расчувствовался Стрельцов от такого уважения. Он, покряхтывая, уселся рядом, взял вожжи. - Эх, клюшки-мотушки, сдаю помаленьку... Чую, близится последний час. Но, милай... Эх, прокачу!
- Рано о смерти заговорил, Еремей. - Балков косо оглядел старика: бодр, хохол седой ершится задорно, словно гребень у драчливого петуха. - Вон какой молодец! Истрин сказывал, еще в науку лезешь...
- Ты по наружности не суди. В корень гляди, председатель мой дорогой. А в нутрях, как в перестоявшем омете: не солома - мышеедина одна... Балуй мне! - прикрикнул Стрельцов на Буйного, щипанувшего на бегу колосья. - Такая жизня... Человек, он завсегда лезет. День за днем в гору взбирается. Ум постепенно просветляет. А когда вершины своей достигнет, тут ему вся прошлая и будущая судьба в полной ясности предстает. Такое сияние в душе наступает, что разум затмевается. И пути вперед нет. Это и есть последний час, всей жизни судья и венец.
- Мудрено изъясняешься, Еремей Петрович. О каких это вершинах ты речь ведешь? Или критиковать как всегда будешь?
- Без надобности... Критика пользительна идущим и бдящим. А кто в славе на вершине воспаряет, часа поджидая, тем без надобности.
- Постой, постой, дед... - Балков удивленно крутнул головой. - Ты о чьем последнем часе вещаешь?
- Знамо, о нашем, Сергей Павлович. Аль не смекаешь? Всякий на свою вершину вскарабкался. У меня лета, у тебя - должность.
- Та-ак... - председатель помрачнел. - Давай, запускай словесное шило в душу. Ты мастер
- Успеется... - помолчав, ответил Стрельцов. - Отец твой, Павлуха, говаривал: не спехом дело спорится, а толком. Эх, поддай, миляга!
Стремительно мчал Буйный легкий кабриолет, оставляя за собой стойкий пыльный шлейф. Громыхнул бревенчатый мост через Ухтомку. Поплыли по сторонам поля и луга. Лучково приближалось. Крутой петлей дорога, наконец, пошла вверх, упругий воздух обмяк, поласковел. Бричка, тарахтя и поскрипывая рессорами, вкатилась в село. Расправил Еремей плечи, выбитую ветром и радостью слезу отер рукавом, огляделся.
Дома стоят добротные, крашеные и под железом, частью под шифером. Бывало, не каждый хозяин такие просторные хоромы имел. То ли еще будет... Возле церкви мысленно перекрестился, помянул царствие небесное. Всю жизнь метался, то верил, то разуверивался... И вот опять душа к Богу потянулась, из-за Липатры, наверное: иконы старуха сберегла и на молебны теперь часто хаживает, набожной стала. Миновали и церковь.
Остановились подле силосных траншей, что с другой стороны села. Пока Балков делами председательскими занимался, Еремей наблюдал за работой. Лихо получается. И людей вроде нет - тракторист да прицепщик, а подается споро. Подкатит машина с грузом, паренек прыг - в кузов, трос приладит и машет рукой. Трактор потянет, и сразу вся масса зелени из кузова в яму - кувырк. А потом утюжат ее гусеницами, уминают. Любота смотреть.
Когда двинулись дальше и повернули на Косагово, Стрельцов спросил:
- По-жоховскому силосовать станешь, либо по-старинке?
Председатель недовольно поморщился. Прошлогодний жоховский эксперимент обошелся колхозу и ему в копеечку. Наколотил Матвей стержней в силосную яму, стал пропускать ток сквозь силос, для улучшения качества. В одной получилось. А потом трансформатор сгорел. Пришлось удержать часть зарплаты для возмещения расходов на ремонт. Правда, велел жене передать Раисе кругленькую сумму из сбережений. Матвей, наверное, и не знает.
- Как полагается силосуем.
- Стало быть, и впрямь насчет второго этапу не особливо ты... - раздумчиво произнес Еремей и поднатянул вожжи, рысак, изогнув шею, понес веселее.
- Это что еще за чертовщина?
- Не ведаешь про второй этап? Чудно получается... Все люди окрест знают, газеты пишут, радио по-шумливает, а прогрессовский голова в потемках бродит.
- Вот и просвети темную голову.
- Могу. Это, клюшки-мотушки, как с кобылицей... Перво-наперво ее объезжают... А на втором етапе работать заставляют. Елестричество теперя должно машины крутить-вертеть. И побольше. Прозывается это... электро-тинсификацией.
Последнее слово Еремей едва выговорил и досадливо сплюнул.
- Интенсификация, умник старый, - поправил Балков. - Наслушался жоховских басен.
- Пущай так... Все ж - второй етап, клюшки-мотушки...
Балков старика всерьез не принимал и все-таки самолюбиво поморщился. Сам видел: много техники простаивает, кое в чем отстает "Прогресс". А где все по науке делается? Ищи - свищи.
В Косагове Буйный замедлил бег, скорым шагом подкатил бричку к заветному месту, что возле выгульной площадки, но привычной торбы с овсом там не оказалось. Пока рысак удивленно пофыркивал, председатель слез, пошел смотреть косаговские фермы. Стрельцову тоже не сиделось. Потоптался возле жеребца, придирчиво его оглядел. Потом, готовясь мысленно к главному разговору, задумался глубоко, тяжко.
И что с ним сталось такое? Бывало на собраниях в критический разнос пойдешь... И преда и свиту с трибуны трижды перекроешь. Изольешься - на душе полегчает... Где посмеются, где отругают тебя же. Но сердца никто не имел. А изъяны в работе все-таки устраняли. Теперь остерегаешься, как бы самолюбие не зацепить. Из коровника, наконец, вышел Балков с животноводами. Еремей смекнул сразу - разговаривают круто.
- Когда же стройку-то начнем? Твердил: осенью, осенью, проект... Снова ждать неведомо сколько...
- Бабоньки дорогие, Прасковья Семеновна,- Балков остановился, передохнул. - Денег нету. Понимаете - нету! Вот ты, Веруха, в магазин за полушалком побежишь, коль в кошельке пусто? Дома пересидишь, верно? А на комплекс эдакую прорву капиталов надо. Через годик, потерпите... Заработки приличные...
- Ты, председатель, мне голову не морочь! - взбеленилась Веруха. - Я двадцать три года в этих сараях обитаюсь. И деньги теперь у меня есть. Все магазины за это время опустошила... Три сундука барахла накопила. Но за двадцать три года, председатель, ничего, окромя коровьей морды, да хвоста, я так и не видела!
- Мы тоже хотим по сменам!
- Собирай собрание... Со сберкнижек поснимаем и отдадим на стройку!
- Милые вы мои, - и подрядчик нужен, и оборудование. Поймите, не выделяют пока...
- Сколько же лет еще из баб сок давить будешь? Попробуй-ка без горячей воды зимой... Потаскай вилами корм, да навоз поскобли!
- Пришлю Матвея - титан наладит.
- А механизация! Все на пупке нашем держится! Крепкие слова летели за двуколкой, ударяли будто камни. Часть пути ехали молча. Сергей Павлович угрюмо сопел. Еремей размышлял, - жалко стало и председателя и колхозниц.
- Как же оно так получается? - заговорил Стрельцов, пустив рысака шагом. - Не уразумею. Ну, в государстве колхозов много, каждому в карман рупь, а, тем паче, сотню тысяч, не вложишь. Не хватит рублей, понятно. А ежели и впрямь, у народа, у соседей поспрашивать? Толику своих приложить и наскребешь для начала. С миру по нитке -голому рубаха. Бывало-то как строили? По бревнышку соседи лес вываживали... Артельно сруб ставили. А там хозяин пару-тройку ведер первача накинет, глядь - стропила возвели и полы с потолками настлали. Готова изба. Ну, сейчас, ясное дело, гамузом да водкой не возьмешь... Времена другие, мир поширше стал, клюшки-мотушки... Но и теперича, думается мне, сообща с другими хозяйствами мозговать и работать следует.
- Умничать меньше надо и в дела чужие не соваться. Будто я сам не знаю, какие меры принять!
- Знаешь, Павлыч. Только ум хорошо, а полтора - лучше.
- Это чья ж половина-то?
- Известно: нет таких дураков, чтоб себя полоумными величали.
- Так-с...
- Думаешь, Сергей Павлович, коль я конюх, то без разумения? И я правленцем бывал. Да не в том суть. Ведь ты потому председатель, что доверие тебе колхозники оказали.
- Выходит, не оправдываю?
- Не-е... В прошлом ты очень даже оправдывал. После войны, к примеру, или при укрупнении...
- А теперь не справляюсь? - Балков настороженно глянул на Еремея: вот, стало быть, куда клонит старик, самое больное трогает.
- Не мне одному судить... Сам признаешь - со скрипом дела идут. Комплекс, вот, не вырисовывается... С электрикой не в ладах. Многое наберется, ежели умом раскинешь. Вот что скажу, при полном к тебе уважении: иди в отставку почетную. Чую сердцем, ослабел ты в председателях. Да и "Прогресс" наш как-то застопорился. Эх, болит душа по хозяйству... Вот какой сказ, клюшки-мотушки.
- Хорош, - криво усмехнулся Балков, потирая рукой подбородок. - Сыпанул-таки перцу. Отчего же мне в тираж выходить? Колхоз в силе... Да и слава моя по району гуляет и область захватывает.
- Во! Истину глаголешь! Уж коль на самую вершину забрался, тут-то и слезай. Тут хоть на Буйном, хоть на другой лошади еще выше не вскочишь. С макушки любая дорожка под гору ведет. Смекай.
- Въедливый ты старик, Еремей Петрович... Выслушай-ка и мой сказ. Той половины ума, что определил мне, на таких как ты работников предостаточно. И на втором этапе, и до второго пришествия... А поскольку ты за прогресс ратуешь, знай: есть еще одно мудреное слово - специализация. Порешили мы в правлении всех лошаденок передать конезаводу. И конюшню порушить. А коль так, сам понимаешь, отставка выходит и тебе.
Стрельцов молчал долго, ничего не различая, кроме лошадиного хвоста.
- Тпру... - опамятовался старик и огляделся вокруг, будто прощаясь с полями и долами. Потом передал вожжи Балкову. - Держись за бразды правления, председатель. Но как ни старайсь, все одно вышибет. Такая жизнь, клюшки-мотушки. Не обессудь и меня. Не работник я больше.
Тут и слез Еремей, полпути не доезжая Андреева. Слез и похромал пешем. Сергей Павлович вожжи не взял. Глядел вслед старику и думал о своем. Буйный постоял-постоял, потрясая головой, и неторопливо зацокал копытами за старым конюхом.
Вечерело. Алый закат покидал Ополье, доносился откуда-то грустный напев.


 

 

Продолжение

  1. Гроза в Андрееве
  2. Зеленый Шум
  3. Первые встречи
  4. Искры дружбы
  5. Авария
  6. Холостой ход
  7. Короткое замыкание
  8. Электричество работает
  9. Ученье - Свет
  10. Время решать
  11. Глухая деревенька
  12. Гололед
  13. Сотворение чуда
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]