ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

"Тайна Гения"

Глава 1. Звезда ГЕТЕ

Утренняя звезда - выразительная эмблема, которую избрал для своего фамильного герба молодой Иоганн Вольфганг Гете. Излучающая яркий свет звезда давно стала символом стремления вперед, к истинному и прекрасному. Современник поэта философ Георг Гегель глубоко обосновал замечательную аналогию, доказав, что свет и знания находятся в существенной связи, поскольку именно «благодаря свету все становится предметом созерцания, получает теоретический характер для другого. Такой же характер проявления носит дух, свободный свет сознания, знание и познание»(1). Светить, озарять истиной и красотой сознание людей, пробуждая силы народные к обновлению мира, благу и добру, - ради этого жил и титанически трудился Гете-поэт и мыслитель, которого восхищенные почитатели называли Гете-Солнце.

Действительно, колоссальная продуктивность его творческого ума поражает. Трудно даже обозреть громаду содеянного гением-одиночкой. Всему миру известны романы - «Страдания молодого Вертера», «Сродство по выбору», двухтомная эпопея «Вильгельм Мейстер»; три большие поэмы - «Герман и Доротея», «Рейнке-Лис», «Ахиллес»; 54 пьесы н 20 книг «Поэзии и правды»; 1600 стихотворений и среди них - «Прометей», «Коринфская невеста», «Мариенбадская элегия»; 1055 афоризмов в прозе и около тысячи поучений, поговорок в стихах; огромный том «Западно-восточного дивана»; тысячи и тысячи страниц документально-биографического содержания, очерки, многотомные дневники, том статей о литературе, том - об искусстве, книги о научных проблемах по метеорологии, минералогии, геологии, остеологии, ботанике, учения о цвете, переводы на немецкий с французского и итальянского, пятнадцать тысяч различных писем, картины и рисунки, схемы и чертежи, красноречивые коллекции и множество томов интереснейших «разговоров с Гете», где приводятся его высказывания, излагаются его взгляды и мысли. Осуществленное много лет спустя после смерти поэта-мыслителя знаменитое веймарское издание (1887-1919 гг.) насчитывает 133 тома (в 143-х книгах). Поистине - это вулканическая умственная деятельность. Около 50 тысяч писем к Гете, хранящихся в архиве, еще не стали в своем большинстве достоянием общественности.

- Каким был этот удивительный человек, о котором афористично говорили, что в его образе сама «Природа пожелала узнать, как она выглядит, и создала Гете»?

Карамзин в «Письмах русского путешественника» в веймарской записи 21 июля 1789 года пометил: «Вчера ввечеру, идучи мимо того дома, где живет Гете, видел я его, смотрящего в окно, - остановился и рассматривал его с минуту: важное греческое лицо!..»

Из Веймара 22 ноября 1820 года Кюхельбекер писал Дельвигу: «Я видел бессмертного... Гете росту среднего, его черные глаза живы, пламенны, исполнены вдохновения. Я его себе представлял исполином даже по наружности, но ошибся. Он в разговоре своем медленен, голос тих н приятен: долго я не мог вообразить, что передо мной гигант Гете...»

Даже мраморный бюст поэта, изготовленный талантливым скульптурам, вызывал восхищение окружающих. «В этом отношении греческие боги производят впечатление, сходное при всем различии с тем, которое произвел на меня бюст Гете, сделанный Раухом, когда я впервые его увидел. Вы его также видели: высокий лоб, могучий, повелительный нос, открытый взор, округленный подбородок, губы разговорчивого и образованного человека, одухотворенный поворот головы; взгляд, обращенный в сторону и одновременно несколько вверх; и вместе с тем все полно вдумчивой, благосчлонной человечности. Прибавьте к этому сильно развитые мускулы лба, свидетельствующие о чувствах, страстях, я при всей полноте жизни - спокойствие, мир, величие в старости... Здесь перед нами твердый, могучий, вневременной дух»(2). Гегель не только одухотворяет мрамор, но показывает нам истинный облик Гете, «который всегда был поэтичен во всем многообразии своей наполненной событиями жизни».

Сам Гете-Солнце, создатель столь многих произведений и знаменательного слова - сверхчеловек, расценивал свое творчество не как дар провидения, не как сладкие плоды буйного таланта. Уже в старости он с грустью сетовал: - Меня всегда считали особенным баловнем судьбы. Я не хочу жаловаться и не хочу бранить свою судьбу. Но в сущности в моей жизни ничего не было, кроме тяжелого труда, и я могу сказать сейчас, когда мне семьдесят пять, что я за всю свою жизнь и четырех недель не прожил в свое удовольствие. Точно я все время ворочал камень, который снова и снова скатывался и надо было снова его втаскивать(3).

Великим трудом Гете воспламенил чудесное светило, которое уже более двух веков уверенно и спокойно сияет на духовном небосводе человечества. Однако н яркое солнце, по оценке критиков, имеет свои пятна: богатое наследие поэта включает и бессмертное и давно забытое, прометеевский дух и филистерский чад, героический порыв и робкое смирение; любовь и ненависть, свет и тьма в лучах его переливаются в борении, образуя картину противоречивую, многоцветную и все еще неясную.

За минувшие почти сто семьдесят лет после кончины поэта (22 марта 1832 года) вокруг имени Гете не стихают страсти. За это время критика сделала Зевса Олимпийца настоящим божеством и столь многоликим, что трудно даже исчислить полярные эпитеты. Каким же его представляли? Гете - индивидуалист, Гете - покорившийся, Гете-смиренник, Гете-скептик, Гете-консерватор, Гете - фаталист, Гете - ипохондрик, Гете - реакционер, Гете-христианин, Гете-антихристианин (о себе он говорил: «Я просто не христианин»), Гете-националист, Гете-антиобщественник, Гете-рифмованный холоп, Гете-общественник, Гете-либерал, Гете-примиренец, Гете-гуманистический космополит, Гете-Прометей, Гете-миф, Гете-политик, Гете-антиполитик, Гете-философ-натуралист, Гете - идеалист-интуитивист, Гете - эмпирик, Гете - прагматик, Гете - антиньютон, Гете - предтеча фрейдизма, Гете-пророк-ясновидец, Гете-поэт, Гете - антипоэт, Гете-литературный монарх, Гете-классик, Гете - Зевс Олимпиец и т. п.

Трудно осмыслить весь конгломерат характеристик, они противоречивы, но каждая хранит отблеск истины. Однако самая главная, выражающая духовную сущность этого колоссального человека, - это Гете-деятель. Неустанно, не теряя мгновений, он жил, трудясь в полную меру своих универсальных способностей. Творческое наследие Гете стало достоянием вечности. Характерно, что русское гетеанство изначально стояло на позициях реализма, на позициях общественных интересов. Прогрессивные литературные круги России XIX века никогда не проявляли повышенного внимания к службе поэта при герцогском дворе, к его семейно-бытовым отношениям. Главное, что стремились постичь, -это феномен необыкновенной творческой активности Гете, силу воздействия его прозы и поэзии на умы и сердца людей. Восхищали и привлекали всех ценителей могучий Прометеевский дух, задушевность и лиричность, философская глубина выдающихся произведений.

Уже тогда русские писатели выступили против целого ряда мифов, нарочито либо стихийно сложившихся вокруг имени поэта. Гете окружал не только ореол славы. Так, преданность творчеству, непоколебимая твердость духа его еще при жизни породили легенду о Гете-Олимпийце, что словно айсберг в бушующем океане слез и скорби совершенно безразличен к жизненным интересам общества. Повсеместно укоренилось стойкое мнение о раболепствующем Гете-придворном, который подобострастно снимает шляпу перед саксен-веймарским герцогом, однако невозмутимым взором Зевса оглядывает бушующий и страдающий мир.
Многих, включая Герцена, глубоко огорчал необыкновенный «эгоизм Гете, его покойное безучастие, его любознательность естествоиспытателя в делах человеческих». Да и сам Герцен, который восклицал: «Я не жалею о двадцати поколениях немцев, потраченных на то, чтобы сделать возможным Гете»(4), Герцен, который лучше других понял суть братства Гете и Шиллера: «в этих гигантах борющиеся и противоположные направления соединились огнем гения - в воззрение изумляющей полноты», с горечью писал о «ярко освещенной морозной высоте, на которой величественно дремал под старость Гете...» Но уже в 1847 году прозвучал голос Н. П. Огарева, который в числе первых обнажил социальные и психологические корни внешней самоизоляции Гете. Несмотря на всю свою исключительность и энергичность, писал друг и соратник Герцена, Гете и Шиллер люди того времени, «когда писатель считал за великую честь, почти за событие играть в бостон с каким-нибудь графом Гох-Пфифпфальцгауз-рицкрейцбург- зондербрюген. Но взгляни в «Фауста» и ты найдешь все общечеловеческое страдание сильной личности... Что ни говори об олимпийском спокойствии Гете, оно не представляет холодности к миру человеческому, это есть ширь понимания и только, следственно, далеко не эгоистическое чувство»(5).

Революционный пафос - вот сердцевина духовного наследия Гете. «О твердыню его духа разбились валы истории, прокатившиеся над миром...» - писал Томас Манн. Правота слов подтверждается и тем, что исторические судьбы многих народов оказались тесно связанными с именем поэта, с именами его литературных героев, среди которых центральной фигурой остается Фауст.

Каждое поколение обращалось к творчеству Гете, черпая из этого неиссякаемого источника плодотворные идеи и образы, пытаясь осмыслить все духовное богатство, связанное с его именем. Еще В. Г. Плеханов в рецензии на книгу А. А. Шахова - «Гете и его время» высказал мысль, что «индивидуальность Гете должна быть заново изучена и обязательно в разрез с устаревшим мнением о его мнимом равнодушии «к юдоли печали и скрежета зубовного».

Показательно, что в советское время интерес к творческому наследию Гете неуклонно нарастал. Перед гетеведами встала непосредственная задача - сделать лучшие произведения великого немецкого поэта и мыслителя широко доступными для народа. Содействовало этому н принципиальное ленинское положение, что «Пролетарская культура должна явиться закономерным развитием тех запасов знания, которые человечество выработало под гнетом капиталистического общества, помещичьего общества, чиновничьего общества»(6).

Признанным лидером советских гетеанцев вплоть до кончины своей в 1933 году был А. В. Луначарский. Выступая 22 марта 1932 года в Доме Союзов на вечере, посвященном столетию со дня смерти Гете, он говорил: «Мы не можем не быть аналитиками, не разбираться внимательно и критически в том, что оставили нам века прошлого, ибо они почти никогда не дают ничего, что в целостном виде было бы для нас приемлемо. Произведения прошлых культур заключают в себе вместе с сокровищами много всякого хлама, который мы должны отбросить и отделить. Вот это мы теперь делаем с Гете. И мы видим, что после этого от него остается не только лучшая часть, но и существенная часть - то, что было самым существенным в самом Гете».

История русской гетеаны богата интересными находками и открытиями. Конечно, есть в ней издержки и недоработки. Однако нас будет интересовать литературно-философская проблема, которая неизменно остается в фокусе внимания исследователей, но так и не получила своего полного разрешения. Эта проблема - «Фауст» Гете. Вот уже более полутора веков вокруг драмы кипят страстные споры. Многие писатели, переводчики, критики, исследователи и просто дилетанты-любители долгие годы бились над постижением философской глубины, богатого и сложного содержания, воплощенного в шедевре поэта. Мысль разрешить эту задачу через всю жизнь пронес и А. В. Луначарский. Еще в 1902 году он написал книгу «Русский «Фауст», а спустя тридцать лет, 11 мая 1932 года, в одном из писем сообщал сыну: «Я затеял написать довольно большую книгу... под названием «Фауст» Гете в освещении марксизма-ленинизма». Книга будет очень новая по концепции». В советскою эпоху над фаустовской темой много работали М. Шагинян, В. М. Жирмунский, В. Брюсов, Б. Я. Гейман, И. Ф. Волков, Л. 3. Копелез, Н. Вильмонт, С. В. Тураев, И. Золотусский, Г. Н. Волков, Б. Пастернак, А. Аникст - все они внесли большой вклад в своеобразную науку - «фаустологию». Но подобно Сфинксу неприступный «Фауст» продолжает хранить сокровенную тайну гения.

В 1773 году у 24-летнего Гете возник дерзкий замысел - создать грандиозную трагедию «Фауст». Впрочем, столь же справедливо будет утверждение, что идея универсальной драмы вызревала с детства, с той самой поры, когда Иоганну подарили замечательную кукольную комедию о чародее Фаусте. По признанию Гете, она доставляла ему огромную радость, чудесной музыкой «на все лады звучала и звенела» в душе его.

История сохранила ряд легенд и сказаний о прославленном маге и чародее докторе Иоаганне Фаусте. Быль и небыль сплелись в судьбе его. В 1587 году в Германии вышла книга «История доктора Фауста, известного волшебника и чернокнижника», автор которой остался неизвестен. Сочинение осуждало Фауста как безбожника, продавшего душу дьяволу. Но сквозь призму схоластической критики в полный рост вставала фигура исполинская, страстная. Могучий дух легендарного Фауста устремился к беспредельному - постичь все таинства природы, овладеть животворным истоком познания ради блага человечества.

Издавна личность и жизнь Фауста привлекали многих исследователей. Английский драматург Кристофер Марле (1564-1593 гг.) написал «Трагическую историю доктора Фауста». Гастролируя в германских городах, английские актеры познакомили население с интересной трагедией. В Германии из нее сделали прекрасную пьесу для кукольного театра. Она пользовалась большой популярностью на ярмарочных представлениях на протяжении столетий. Один из вариантов этой пьесы и стал любимой игрой молодого Гете. Задумал, но так и не осуществил намерение написать трагедию о Фаусте немецкий писатель Лессинг. Лишь несколько отрывков сохранилось от его масштабного замысла. Однако под влиянием Лессинга в последней четверти XVIII века к теме Фауста обратилась целая плеяда молодых писателей(7). Но результаты их усилий несравнимы с грандиозным творением Гете, над созданием которого он трудился более 60 лет. Поэма воспроизводит всю полноту духовных устремлений человека нового времени.

Первые сведения о «Фаусте» появились в 1775 году. Тогда в Веймаре Гете читал некоторые отрывки своим знакомым. Полагают, что эти стихи он впоследствии уничтожил. Однако одна из фрейлин Веймарского двора сделала список с рукописи. Он был обнаружен в архиве и, начиная с 1887 года, стал издаваться в сочинениях Гете под названием «Пра-Фауст». Осуществление замысла продвигалось вперед очень медленно. Не сумел Гете завершить драму и к выходу в свет своего первого собрания сочинений (1787-1790). Правда, в седьмом томе собрания в 1790 году был опубликован фрагмент «Фауста». Он произвел большое впечатление на современников. Однако и после публикации Гете возвращался к драме, дополнял и отделывал написанное. Материал оказывал огромное сопротивление, неоднократно приходилось откладывать его и приступать вновь. В значительной мере способствовала делу дружба с Шиллером, беседы и переписка с которым вдохновляли поэта, помогали сопоставить и углубить ключевые концепции трагедии.

В одном из писем от 21 июня 1797 года Гете сообщает Шиллеру в Иену, что «решил обратиться к «Фаусту» и если не закончить, то хотя бы значительно продвинуть его вперед». И Гете подробно описывает другу свой метод предстоящей работы: «При этом я снова разложу на составные части то, что уже было напечатано, и распределю это вместе с тем, что уже закончено или задумано, по крупным разделам, - с той целью, чтобы подойти ближе к осуществлению плана, который пока что, в сущности, представляет собой лишь идею. Именно этой идеей и ее воплощением я и занялся теперь и обрел благодаря этому некоторое согласие с самим собой».

Поэт не только информирует, но и обращается за советом. Уже через день, 23 июня, Шиллер отвечает Гете и отправляет письмо в Веймар. «Ваше решение приступить к «Фаусту» просто поразило меня... Я постараюсь, насколько это окажется в моих силах, отыскать Вашу руководящую нить... - И Шиллер дает советы, свидетельствующие о его глубоком проникновении в природу гетевского замысла. - Здесь постоянно приходится помнить о двойственности человеческой природы и о тщетном стремлении соединить в человеке божественное и природное начала... Короче, требования к «Фаусту» являются одновременно и философскими, и поэтическими, так что сама природа сюжета приведет Вас к его философскому истолкованию, как бы Вы ни уклонялись от этого, и воображение здесь должно будет приспособиться к служению некой рациональной идее»(8).

13 апреля 1806 года Гете записал в своем дневнике: «Закончил первую часть «Фауста». Произошло это спустя год после смерти Шиллера. Но только и 1808 году в восьмом томе нового собрания сочинений произведение увидело свет под названием «Фауст. Трагедия». Великое значение драмы сразу же было понято и оценено многими современниками. Никто однако не мог предположить, появится ли и каким будет завершение. Вторая часть «Фауста» появилась спустя четверть века. Гете приступил к ней, когда перешел через рубеж своего 75-летня. «Главное дело» - так обозначил он эту работу, отдавая ей самые зрелые творческие силы. Титанический труд длился с 1825 по 1831 год. Завершив поэму, старец-поэт вложил рукопись в большой конверт и запечатал. Он завещал опубликовать «Фауста» после своей смерти. Скончался Гете 22 марта 1832 года. А спустя несколько месяцев в первом томе посмертного издания сочинений Гете, редактировали который Эккерман и Ример, вторая часть великой трагедии стала достоянием читателей.

«Фауст» - громада труднообозримая, величайшая литературная вершина, соизмеримая с «Илиадой» Гомера и «Божественной комедией» Данте Алигьери. Однако по сложности композиции, загадочности образов, причудливости формы, глубине философского содержания и мощи поэтического воздействия на разум человека шедевр Гете, пожалуй, превосходит любое творение человеческого ума. «Это произведение, содержащее 12111 стихов, оставляет впечатление неисчерпаемости поэтического творения. Едва ли нашелся бы интерпретатор, который стал бы утверждать, что справился с «Фаустом», осознал и освоил его во всех аспектах. Всякая попытка интерпретации ограничивается усилиями приблизиться, а та краткость, к которой принуждея автор исследования о жизни и творчестве Гете в целом, сводит задачу трактовки «Фауста» до уровня отдельных указаний»(9).

Да, поэтический Монблан выглядит неприступно. Склоны его круты, бездонные ущелья и отвесные уступы преграждают путь первопроходцу. А вокруг хаос и туманный сумрак, нет среди каменистых запалов, осыпей и глухих чащоб ни просветов, ни торных тропинок. Здесь обитают существа, порожденные фантазией всех времен и народов, владыки неба, земли и преисподней соседствуют с людьми реальными, но возвышается над всеми доктор Фауст - мятежный, любящий, страдающий, мыслью и делом стремящийся объять и перестроить мир.

Тяжело пробираться по кручам сквозь шумную толпу героев, чудовищ, ангелов и ведьм. Кое-кого отпугивают вдруг ожившие мифы, необъяснимые поступки и картины - откладывают они восхождение до лучших времен, либо вовсе уже не пытаются достичь фаустовской вершины. А другие наоборот: сразу становятся добровольными пленниками Фауста и Мефистофеля, устремляются за ними сквозь пространство и время, полностью разделяя на трудном пути их беды и радости. Наверное, потому и разделились читатели «Фауста» на две полярные группы: на тех, кто восхищается драмой Гете, и тех, кто относится к ней неприязненно. Волна отзывов и мнений, что всколыхнулась сразу после выхода в свет завершенного «Фауста» и докатилась до нашего времени, изменчива и противоречива. Вот лишь некоторые высказывания.

А. С. Пушкин: «Есть высшая смелость: смелосгь изобретения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслью - такова смелость Шекспира, Dante, Milton`a Гете в «Фаусте», Мольера в «Тартюфе».

П. А. Катании: поэт, драматург и литературный критик пушкинской эпохи писал в 1830 году в «Литературной газете»: «В паше время многие, и чуть ли не первый Гете в своем «Фаусте» (знающий пределы искусства и не желающий им уступить), начали писать нарочно так, чтобы представить никак нельзя было...»

И снова А. С. Пушкин: «Но «Фауст» есть величайшее создание поэтического духа, он служит представителем новейшей поэзии, точно как Илиада служит памятником классической древности».

Н. Языков: «Фауст» Гете - возмутительно прекрасен».

В. Г. Белинский, обозревая русскую литературу за 1847 год, писал: «Но «Фауст» Гете, конечно, везде - великое создание. На него в особенности любят указывать, как на образец чистого искусства, не подчиняющегося ничему, кроме собственных, одному ему свойственных законов. И однако ж - не в осуд будь сказано почтенным рыцарям чистого искусства - Фауст есть полное отражение всей жизни современного ему немецкого общества. В нем выразилось все философское движение Германки в конце прошлого и начале настоящего столетия. Недаром последователи школы Гегеля цитировали беспрерывно в своих лекциях и философских трактатах стихи из Фауста. Недаром также во второй части Фауста Гете беспрестанно впадал в аллегорию, часто темную и непонятную по отвлеченности идей. Где же тут чистое искусство?»

А по свидетельству А. И. Герцена в середине прошлого века: «Знание Гете, особенно второй части Фауста (оттого ли, что она хуже первой, или оттого, что труднее ее), было столько же обязательно, как шить платье».

Джузеппе Маццини, итальянский революционер, патриот, критик, свидетельствовал, что католическое духовенство - «Фауста» признало «колдовским сочинением; они заставили бы его автора принести повинную, если бы у литераторов были тюрьмы». Сам Д. Маццини так характеризовал драму: «Фауст» - произведение, не относящееся ни к какому определенному поэтическому роду, а потому о нем нельзя судить с помощью законов и теорий, выведенных по большей части из условий жизни, одного народа или одного века. Главные условия драмы - а это единство замысла, нарастание интереса и центральная важность одного возвышающегося над всеми остальными характера - в «Фаусте» соблюдены, и не столько вследствие усилий или намерений писателя, сколько потому, что изображенная им человеческая натура сама по себе глубоко драматична».

Гейне, отзываясь о второй части «Фауста», съязвил - у нее - «паралич поясницы».

Поэт и издатель первого в России 6-томного собрания сочинений Гете П. И. Вейнберг словно извинялся, давая пояснения к третьей книге: «...поместили только первую часть «Фауста», ибо вторую его часть признаем произведением, способным только отуманить голову читателя».

Н. Г. Чернышевский: «Но Гете-писатель глубокомысленный, «Фауст» вещь очень мудреная». И еще - «Фауст» Гете покажется странным произведением человеку, не способному перенестись в ту эпоху стремлений и сомнений, выражением которой служит «Фауст».

И. С. Тургенев: «Фауст» - великое произведение. Оно является нам самым полным выражением эпохи, которая в Европе не повторится, - той эпохи, когда общество дошло до отрицания самого себя, когда всякий гражданин превратился в человека, когда началась, наконец, борьба между старым и новым временем, и люди, кроме человеческого разума и природы, не признавали ничего непоколебимого. Французы на деле осуществили автономологию человеческого разума; немцы - в теории, в философии, в поэзии... «Фауста» можно почитать самым полным (литературным) выражением эпохи, разделяющей средние века от нового времени... В жизни каждого из нас есть эпоха, когда «Фауст» нам является самым замечательным созданием человеческого ума, когда он вполне удовлетворяет всем нашим требованиям: но приходит другая пора, когда, не переставая признавать «Фауста» великим и прекрасным произведением, мы идем вперед, за другими, может быть, меньшими талантами, но сильнейшими характерами, к другой цели...»

Л. Н. Толстой в письме к Страхову 28 декабря 1880 года отозвался кратко и категорично: «Это дребедень из дребеденей «Фауст» Гете».

С ним полностью солидаризуется Стасов В. В., о чем сообщает 6 августа 1893 года своим родным: «Лев Толстой точь-в-точь столько, как и я, не любит и не уважает «Фауста» Гете, находит его, как и я, придуманным, высиженным, неестественным и, условным...» Стасов возвращался к этой мысли неоднократно: «А Гете как всегда не любил (особенно «Фауста», архифальшивого почти постоянно), так и теперь не люблю». Он даже собирался начать всеобщий разгром «Фауста».

В. В. Вересаев думал иначе: «Через каждые пять лет перечитывай «Фауста» Гете. Если ты каждый раз не будешь поражен, сколько тебе открывается нового, и не будешь недоумевать, как же раньше ты этого не замечал, - то ты остановился в своем развитии».

А вот М. Горький давал другие советы: «Первая часть «Фауста», как Вы знаете, реалистическое произведение, а вторую - не читают. И не надо; в любом сборнике по фольклору трижды больше глубины и смысла, чем в этой придуманной путанице».

В. В. Маяковский в поэме «Облако в штанах» громогласно заявил: "Что мне до Фауста, феерией ракет скользящего с Мефистофелем в небесном паркете! Я знаю - гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете!"

Но вернемся к эпохе Гете, сославшись в довершение на обобщенную оценку Гегелем «Абсолютной философской трагедии». В лекциях по эстетике он проникновенно говорил «О Фаусте» Гете, где, «с одной стороны, невозможность найти удовлетворения в науке, а с другой стороны, живость мирской жизни и земного наслаждения, вообще трагический опыт опосредствования субъективного сознания и стремления - и абсолютного в его сущности и явлении дают такую широту содержания, охватить какую в одном и том же произведении не осмеливался доныне ни один драматический поэт»(10).

Хвала и хула, критика, глубокий анализ перемежаются с полным отрицанием всей этой «дребедени из дребедений», как представлялся кое-кому «Фауст». Заметим лишь, что Л. Н. Толстой порицал драму главным образом из-за чрезмерной усложненности, нарочитой формализации. Сам он читал «Фауста», учась в Казани, в 1847 году, при осаде Севастополя, перечитал в 1865-м, а в октябре 1892 года вместе с дочерьми познакомился с новым переводом Фета. О произведениях немецкого поэта, находившихся в библиотеке в Ясной Поляне, Лев Николаевич отзывался с большой теплотой: «Читаю Гете, и роятся мысли...». Он обращался к «Фаусту» неоднократно, пытаясь, видимо, до конца постичь теоретическую концепцию драмы. Тем не менее, дневниковая запись от 30 сентября 1896 года говорит о «вредном влиянии», оказанном на целое поколение и в особенности на «бедного Тургенева с его восхищением перед «Фаустом»(11).

Неоднозначно относились к «Фаусту» Гете и Герцен, Белинский, Тургенев, а также и другие писатели, включая Горького. Последний фактически не рекомендовал сразу, без подготовки приниматься за чтение «Фауста». А говоря о методах литературного творчества и обосновывая право художника на преувеличение, А. М. Горький в пример ставит философскую драму Гете. Как «один из превосходнейших продуктов художественного творчества»(12).

Проблема «внутренней целостности» «Фауста» чрезвычайно важна. Если заранее считать, что таковой нет, то оказывается невозможным правильно прочесть и глубоко осмыслить ни первую, ни вторую часть трагедии. Ибо за пределами внимания остается стержневая сюжетная линия «Фауста», тот исходный план, которым на протяжении всей жизни руководствовался Гете. На наш взгляд, именно по этой причине постепенно сгущался ореол непонятности, таинственности, и вся драма обрела причудливую загадочность, которую не удалось снять ни в XIX, ни в XX веках.

- А что если обратиться к самому автору?

- Вот они подступают ко мне и спрашивают, - раздражался в таких случаях Гете, - какую идею хотел я воплотить в своем Фаусте? Как будто я сам это знаю и могу это выразить!

Противоречивое отношение к «Фаусту» сохраняется на протяжении вот уже почти двух веков. Особенно острой критике подвергается вторая часть драмы. Впрочем, многие исследователи и переводчики считают ее совершенно инородной добавкой. Такое мнение закрепилось уже к середине прошлого столетия. Публикуя в 1902 году свой прозаический перевод, А. Л. Соколовский во вступительной статье отмечал: «По общепринятому взгляду «Фауст» разделяется, как известно, на две части. Деление, это чисто случайное и не имеет никакого логического основания. Произошло оно единственно вследствие того, что та часть трагедии, которая носит название первой, была написана Гете гораздо ранее второй и издана самим Гете в 1805 году, тогда как вторую писал он затем в течение целых двадцати пяти лет и кончил лишь в 1831 году»(13).

Крупнейший литературовед ФРГ Карл Отто Конради, издавший в 1982 и 1985 годах два тома фундаментального исследования «Гете. Жизнь и творчество», фактически не отошел от сложившейся традиции, отмечая, что в гигантском творении - «Фаусте» Гете «нисколько не помышлял о единстве». Такой взгляд, конечно же, не согласуется со всей творческой концепцией Поэта, который всегда стремился утверждать в искусстве «принцип целостности». Но чтобы обойти противоречие, Конради подчеркивает: «Гете меньше всего считался с этим требованием в собственном творчестве. Ссылка на «внутреннее единство», в сущности, представляет собой лишь вспомогательный аргумент, поскольку с его помощью под «целостность» подверстывается все, что истинный творческий импульс художника сочетает в одном и том же произведении искусства»(14).

Сам Поэт даже в минуты откровенности ограничивался общими рассуждениями, противоречивыми намеками и недомолвками, словно нарочно хотел сбить с толку любознательных почитателей драмы.

- С неба, через мир в преисподнюю - вот что я мог бы сказать на худой конец; но это не идея, это процесс и действие.

- Фауст, - признался как-то он своему секретарю Эккерману, - есть все же нечто совершенно несоизмеримое, и тщетны все попытки принять во внимание, что первая часть порождена несколько смутным состоянием души, но именно эта смутность и привлекает к себе людей, и они ломают себе над нею голову, как над всеми неразрешимыми проблемами.

Удивительный парадокс: все ясное и открытое оставляет нас равнодушными, а смутное, алогичное, загадочное притягивает подобно магниту. Гете умело возбуждает любопытство, заставляя читателей снова и снова «ломать голову» над фаустовскими проблемами. А может быть за всей этой «абракадаброй» и в самом деле ничего нет? Неужели драма - колоссальная шутка гения? Но почему он отвергает все попытки проникнуть в тайну? Когда на пороге дома Гете появился неизвестный студент и смело заявил, что тоже пишет «Фауста», обычно гостеприимный хозяин рассердился не на шутку. Умный, проницательный взор юноши выдавал недюжинные способности, казалось, его одухотворяла сама идея гетевской поэмы. Холодно поклонившись, Гете лишь насмешливо спросил на прощание:
- А больше у вас никаких дел в Веймаре нет?
Дерзким студентом был Генрих Гейне. К дилетантам Гете относился снисходительно. Один англичанин, беседуя с поэтом, посетовал, что находит «Фауста» несколько трудным для понимания. Автор весело рассмеялся.
- Правда, - согласился он и пояснил, - я не посоветовал бы вам еще браться за Фауста. Это безумная вещь, и она не укладывается ни в какие обычные рамки. Но, так как вы это сделали по собственному почину, не спросясь, то и выпутывайтесь сами. Фауст-это такой странный индивидуум, что лишь немногие люди в состоянии разделять его внутренние переживания. Точно так же большие трудности для понимания представляет характер Мефистофеля вследствие присущей ему иронии и как живое обобщение широкого постижения мира. Но посмотрите зато, сколько света прольется на вас при изучении этого.

Изучать! В этом ключ к «Фаусту». Изучать, как изучают историю и философию, высшую математику и диалектическую логику - упорно, напряженно, последовательно!

- Полно-те... - усмехается оппонент. - Толкователей «Фауста» число несметное. Горы книг, статей, лавина прозы и стихов... Возник даже раздел литературы - «Фаустиана». А кто докопался до истины в этой бесплодной «фаустологии»? Чем мы удачливее других? Да и есть ли секрет-то? Все это мефистофельские штучки... Чур меня!

В жизни каждого человека наступает период, когда хочется поделиться самым сокровенным. Особенно после завершения большого и трудного дела. Гете был чрезвычайно счастлив, свидетельствует Эккерман, когда в середине августа 1831 года полностью завершил вторую часть.
- На мою дальнейшую жизнь, - сказал он, - я могу смотреть как на простой подарок. И теперь уже в сущности все равно, что я буду делать и буду ли я делать что-нибудь.

Труд и символ жизни Гете - «Фауст» сшит в тетради, совершенно подготовлен к изданию и... далеко упрятан. Рукопись будет храниться до часа кончины. Такова воля поэта. Иногда ему становится грустно, Гете сетует:
- Повседневность наша так бессмысленна и нелепа, и я заранее уверен, что честные и столь долгие труды, которые я положил на то, чтобы сварить это странное варево, будут скверно вознаграждены и оставлены безо всякого внимания.

Поэт так хотел, чтобы каждый читатель самостоятельно одолевал «Фауста». И словно предчувствуя, что драму не поймут долгие годы, он чуть-чуть приоткрывает завесу над своей тайной. Преисполненный чистой печалью, искренне и убедительно звучит прощальный голос певца - за пять дней до кончины он пишет Вильгельму Гумбольдту: «Шестьдесят лет с лишним прошло с тех пор, как у меня, тогда еще юноши, возникла совершенно ясная концепция «Фауста». Вот тут и начались великие трудности, ибо я должен был сознательно и по собственной воле, воссоздать все, что, в сущности, должно бы само собой вытекать из свободной и деятельной природы. И было бы очень плохо, если бы после столь долгой жизни, полной деятельности и размышлений, мне не удалось это осуществить.
В мире господствует смутная философия, толкающая к смутным делам. Но для меня сейчас самое главное - еще усилить, еще больше выразить то своеобразное, что еще есть и осталось во мне... Простите это запоздалое письмо. Хоть я и живу вдали от мира, мне трудно выбрать час, чтобы поразмыслить над всеми тайнами жизни. Веймар. 17 марта 1832. И. В. ф. Гете».

Удивительное письмо. На исходе жизни великий старец думает о «Фаусте», вспоминает о совершенно ясной концепции, что возникла в далекой юности, воплощению которой он посвятил 60 лет самого напряженного творчества. Письмо-исповедь доказывает, что сюжетная линия драмы определена не произволом авторской фантазии, а собственным логическим законом. Этот закон объединяет все части, сцены, действия в целостное и завершенное произведение, он является тем фундаментом, на котором зиждется все поэтическое сооружение.

Концепция, о которой говорит Гете, - ключ ко всему «Фаусту». Знание ее, как солнечный луч темноту, полностью снимает покров загадочности. Но никому не поверил поэт свою тайну. Не хотел? Или не успел? За несколько дней до смерти поэт еще раз пересмотрел вторую часть, сделал мелкие правки и, уложив рукопись в пакет, скрепил его сургучной печатью, на которой был выгравирован любимый символ - утренняя звезда. Последний луч ее угасал.

Скончался И. В. Гете 22 марта 1832 года в двенадцать пополудни, в час своего рождения. Деятельный дух его до последнего мгновения творил: умирая, он слабеющей рукой чертил в воздухе строчки. буквы... Сама история холодеющими устами поэта произнесла последние слова: «Света! Больше света!»

Но духовная жизнь вечна. Могучим потоком лучи творческого наследия Гете-солнца пронизывают толщу времени, вызывая нарастающий читательский интерес. Непрестанно обогащается и русская гетеана. Настала пора попытаться ответить и на кардинальный вопрос «фаустологии» - является ли вторая часть органическим продолжением первой? А в более широкой постановке - какая идея положена в основу общего сюжета «Фауста»?

Господь: Ты знаешь Фауста?
Мефистофель: Он доктор?
Господь: Он мой раб.

Продолжение
  1. Звезда Гете
  2. Ключ к загадке
  3. Духовный исток
  4. "Ночь"
  5. Молния озарения
  6. Свет малый
  7. Свет большой
  8. Мефистофельское отрицание
  9. Фаустовское откровение
  10. Внешняя действительность
  11. Высший миг
  12. "Фауст" в России
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]