ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

ProtoS7 -> "Тайна Гения" -> Глава 11.

"Тайна Гения"

Глава 11.

Высший миг

Пятый акт завершает трагедию. Чего достиг Фауст в жизни? Каким он стал? Как разрешился его спор с Мефистофелем? На многие вопросы отвечает последнее действие. И в первую очередь - на философско-исторические. Гете - пророк сквозь призму высших деяний Фауста+Мефистофеля возвещает будущее, показывает всесокрушающую силу абсолютной власти. Конец драмы, подобно Началу и Середине, полностью сопряжен с категориями и отношениями гегелевской науки логики.

Стоит вспомнить, что Фауст всегда стремился к абсолютному. Абсолют, абсолютное - это сложное философское понятие. Нередко его сводят к представлениям - полное, точное, беспредельное. Возводя свой Прафеномен к Абсолюту, Гете придерживался концепции, аналогичной философии Гегеля. Впрочем, Поэт всегда высказывал некоторое небрежение к мировоззренческим системам: «Я не хочу детально вникать в философию Гегеля, хотя сам Гегель мне приятен».

Фраза не лишена противоречия. Если приятен жрец науки, стало быть, и учение его признается и глубоко осмыслено. Гете обладал универсальной способностью усваивать и творить. О высоком даре анализа и синтеза он еще раз вспоминает в письме к В. фон. Гумбольдту, написанном за пять дней до кончины. «Высший гений - это тот, кто все впитывает в себя, все способен усвоить, не нанося при этом никакого ущерба своему действительному, основному назначению, тому, что называют характером, вернее, только таким путем могущий возвысить его и максимально развить свое дарование».

По-видимому, нет необходимости говорить о мере проникновения Гете в философию Гегеля, поскольку пятый акт (равно и вся трагедия «Фауст») - показывает, что мера эта - абсолютна.
Гегель дает такое определение: «Абсолютное - это единство внутреннего и внешнего как первое, - в себе - сущее единство». Фауст достиг такого состояния в конце четвертого акта. Именно там он добился первого реального результата - стал собственником береговой полосы, обрел власть над кромкой воды. Внутренний замысел его воплотился во внешней действительности. А такое «единство внутреннего и внешнего есть абсолютная действительность».

Разумеется, на первых порах абсолютная действительность лишь «пустое внешнее» (выражение Гегеля). Но вместе с тем это уже исходный момент само-реализующейся идеи. В буквальном смысле «идея» по-гречески означает «то, что видно». Однажды Гете высказал Шиллеру: «Я вижу идеи». И в «Фаусте» он создает, можно сказать, абсолютно точный образ абсолютной действительности, поначалу завоеванной будущим властелином. Фауст и сам становится абсолютно действительным, он получает возможность мыслить и действовать на своей собственной основе.

«То, что действительно, - говорит Гегель, - может действовать; свою действительность нечто высказывает через то, что оно производит. Его отношение к иному - это обнаружение себя». Стало, быть «Что действительно, то возможно». На этом пути проявляется вся мощь ума и организаторского таланта. Фауст весь отдается заветной цели - осуществить свой план и отодвинуть от берега морскую стихию. Эта деятельность есть развертывание абсолютного, благодаря чему возможность становится абсолютной необходимостью.

Последний, пятый акт драмы содержит сцены, в которых, говоря языком Гегеля, абсолютная идея уже развернула свои потенции. Фауст почти полностью осуществил свои жизненные планы и в последнем порыве могучего духа постигает свой высший миг. Но прежде, чем рассматривать мотивы и логику поведения соучастников абсолютной трагедии, представим основные картины в форме гегелевской триады абсолютного отрицания. Уже сами заголовки сцен выражают диалектику Всеобщего - Особенного - Единичного.

А. 1-е отрицание:
а. Открытая местность
в. Дворец
с. Глубокая ночь

В. Борьба и переход в иное состояние:
а. Полночь
в. Большой двор перед дворцом
с. Положение во гроб

С. 2-е отрицание:
а - в - с. Ущелье горы, лес, скала, пустыня.

Какие же отношения возникают в сфере абсолютного?

А-а. То обстоятельство, что Фаусту досталась береговая полоса, - чистая случайность. Случайностью было и то, что на берегу стояла хижина, а в ней счастливо жила немолодая чета - Филемон и Бавкида. Случилась тогда беда: бурливая волна выбросила на берег моряка. От верной смерти спас его отважный Филемон, а выходила заботливая Бавкида. И вот, спустя годы, возвращается в памятные места Странник, чтобы повидаться с родными людьми, вспомнить минувшее.

Сцена «Открытая местность» передает главное отношение абсолютного, когда действительное и возможное, в начальности своей различимые лишь формально, они полагаются как случайность. Но случайность переходит в относительную необходимость. Именно она побудила Странника вернуться к спасителям. Что же он увидел? Что ему рассказали?

Там, где некогда бушевали штормы и приливы, опустошая побережье, -

Рай раскинулся земной
Да, лишь там, каймою синей,
Моря зыбь теперь видна;
Здесь же, вкруг, по всей равнине -
Многолюдная страна.

Созданы плотины и дамбы, каналы и торговая гавань. Сам Фауст живет в своем дворце и руководят стройкой, организует труд тысяч людей. «Умных бар рабы лихие» преобразили край, сделали морские хляби цветущей равниной.

Скупо и сжато, но удивительно ярко живописует Гете гигантскую стройку. В каждой строчке его стихов звучит пафос созидания. «Гете - вот пророк «религии будущего» и культ этой религии - труд», - писал Фридрих Энгельс, отмечая удивительную способность поэта-философа «раскрывать в каждом явлении его поэтическую сторону...». Добавим: историческую и логическую стороны тоже.

«Мои Филемон и Бавкида, - поведал Гете 6 июня 1831 года Эккерману, - с этой знаменитой четой древности и со связанным с нею сказанием не имеют ничего общего. Я дал моей парочке эти имена только для того, чтобы ярче подчеркнуть характеры. Это похожие личности и похожие отношения и потому тут уместны и сходные имена».

А мифические Филемон и Бавкида, как известно, приютили в свое время могучего бога Зевса, когда тот вместе с Гермесом странствовал во Фригии. Так и гетевские старики спасли от верной гибели Странника, что опрокинут был на берегу моря необузданной волной.

Аналогия позволяет вскрыть сущностный смысл «похожих отношений»: собственность, владение землей с древних времен спасало от неминуемой гибели. Участок и его старые владельцы - это реальная действительность, с которой все еще приходится считаться Фаусту, власть которого приближается к абсолютной. Но властелин уже захотел овладеть домом и рощей, чтобы на их месте соорудить новый дворец. Старики поведали об этой опасности Страннику. Но они еще надеются: для них предложение Фауста перебраться на другое место представляется как реальная возможность и относительная необходимость.

Старики видят перемены, производимые фаустовскими работниками, но сами в общем труде участия не принимают, убеждениям их противны новшества - «Старый бог наш - нам оплот!» Все грандиозные сооружения могущественного безбожника представляются им фантастичными, возводимыми какой-то колдовской силой.

Филемон и Бавкида (вместе со Странником) - это олицетворение пассивной субстанции. Они образуют тот субстрат, ту непосредственную первооснову, на фоне которой развернулась активная деятельность Фауста. «Пассивное - это такое самостоятельное, которое есть лишь нечто положенное, нечто надломленное внутри самого себя». Пассивная субстанция обречена, поскольку ей противостоит деятельная субстанция, самоутверждающая мощь.

А - в. Дворец. В глубокой старости Фауст задумчиво прогуливается в роскошном саду. Дворцовый сад прорезан большим, ровно выведенным каналом. Линией стоит на башне и сообщает в рупор о происходящем вдали. Со стороны дюн доносится колокольный звон, и Фауст вздрагивает.

«Фауст, каким он является в пятом акте, по моему замыслу должен иметь ровно сто лет, и я не знаю, быть может, следовало бы где-нибудь определенно это сказать», - выскажется Гете Эккерману, однако так и не укажет на возраст своего героя. Ровно век прожил Фауст, многое познал и создал, но неукротимый дух не может успокоиться: свое дело он еще не довел до логического конца. И сейчас его бесконечно мучает -

Проклятый звон!
Как выстрел, вечно
Он в сердце бьет!
Передо мной
Мое владенье бесконечно,
А там - досада за спиной!
Твердит мне звон дразнящий, мерный,
Что господин я не вполне,
Что кучка лип, домишко скверный,
Часовня - не подвластны мне!

Фауст близок к абсолютной власти. Колокольный звон, который когда-то спас его, в пасхальную ночь отвратил чашу с ядом, теперь раздражает, возбуждает неприязнь к  старым традициям и взглядам. Стоит вспомнить, что на Фауста была наложена, кроме императорской подати, и   церковная десятина, которую, вероятно, приходилось выплачивать архиепископу из своих доходов. Будучи выражением активной субстанции, главной созидающей мощи, Фауст не может смириться с ограничениями и препятствиями, абсолютная действительность не терпит инородного. "Мне портит власть над миром целым Одна та кучка лип чужих". Мелкая (частная) собственность чужда и враждебна собственности абсолютной - «Бельмо в глазу, заноза в пятке».

Следует подчеркнуть, что для Фауста-абсолюта уже неразличимы добро и зло. Его воля, утверждая всеобщее, пренебрегает частностями. Господствующий принцип признает лишь свой интерес, попирая прежнюю мораль и нравственность. Черт олицетворяет оборотную сторону позитива, - негатив, разрушающий ветхие преграды и разумные пределы: "В свободном мире дух всегда Свободен; медлить разбирать - Не станешь: надо смело брать!" Поэтому, когда возвращаются из разбойного плавания Мефистофель и Трое Сильных, Фауст не удивляется добытым богатствам, даже не интересуется ими.

Мефистофель
Мы отличились, как могли -
Ты только труд наш похвали!
Мы вышли с парой кораблей;
Теперь же в гавани твоей
Их двадцать. Много было нам
Хлопот: их плод ты видишь сам.
В свободном мире дух всегда
Свободен; медлить разбирать -
Не станешь: надо смело брать!
То рыбу ловишь, то суда.
Уж скоро три я их имел,
Потом четыре; там, забрав
Еще корабль, - пятью владел;
Имеешь силу, так и прав!
Лишь был бы наш карман набит.
Кто спросит, как наш груз добыт?
Разбой, торговля и война –
Не все ль равно? Их цель одна!

Абсолютная власть и мощь, обретенные Фаустом, порождают новые отношения субъекта к миру. Это отношение субстанции и акциденции. Субстанция, как абсолютная мощь, созидает новое и уничтожает старое. Акциденция, как не имеющая власти множественность, становится чем-то случайным, обреченным на погибель. И в этом противоречии нужен лишь повод, причина, чтобы произошел разряд.

Такой «малой причиной» полного искоренения патриархальной семьи и стал колокольные звон. «Такая так называемая причина должна рассматриваться лишь как повод, лишь как внешнее возбуждение, в котором внутренний дух события мог бы и не нуждаться или вместо которого он мог бы воспользоваться бесчисленным множеством других поводов... Скорее наоборот, только самим этим внутренним духом события нечто само по себе мелкое и случайное было определено как его повод».

Но все это, указывает Гегель, лишь «живопись истории в стиле арабесок, создающая из тонкого стебля большой образ». И Фауст раскрывает истинные причины:

Мне стариков бы первым делом
Убрать: мне нужно место их;
Мне портит власть над миром целым
Одна та кучка лип чужих!
Из их ветвей для кругозора
Себе я вышку бы воздвиг,
Чтоб весь свой труд легко и скоро
Мог обозреть я, чтобы в миг
Мог все обнять, что так прекрасно
Дух человека сотворил,
И править всем умно и властно,
Чем я народы одарил.

Получив приказ переселить стариков на другое место, Мефистофель, обращаясь к зрителям, напоминает:

Рассказ не нов: отдай скорей
Свой виноградник, Навуфей!

Гете и здесь ссылается на библейское сказание - «Книга Царств» (111, 21). Что скрывается за этим? Притча сообщает, как царь Ахав пожелал завладеть виноградником крестьянина Навуфея. Но хозяин не соглашался ни продать, ни сменяться участками. И тогда жена царя коварно оклеветала Навуфея. А подкупленные, недобрые люди «вывели его за город и побили его камнями, и он умер». Не погнушался царь и вероломно захватил клочок земли с виноградником.

И снова – «сходные отношения»: непримиримые антагонизмы между людьми возникли с древнейших времен, и нарастали они по мере абсолютизации собственности и власти. И в «Фаусте», философски обобщая единичный факт, Гете воспроизводит в типичных образах и картинах логику взаимодействия общего и частного, свойственную историческому процессу.

«Если частная собственность кажется обществу священной, то владельцу ее она кажется таковой вдвойне. Привычка, впечатления отрочества, уважение к предкам, неприязнь к соседу и сотни подобных причин делают собственника существом косным и противящимся любым изменениям. Вот почему чем дальше удерживаются подобные обстоятельства, тем труднее провести повсеместные меры, чтобы отнять у отдельного лица то, что окажется полезным для всех».

А-с. Глубокая ночь. Увы, приказ Фауста - «Убрать отсюда их в именье, что мною им отведено» - понят усердными слугами прямолинейно: встретив даже слабое сопротивление, Мефистофель и Трое Сильных убивают стариков и гостя, разоряют хозяйство, а домик и сад предают огню. Грустную песню, наблюдая ночной пожар, напевает башенный сторож зоркий Линцей. Тяжело переживает и Фауст, ясно сознавая собственную вину в разыгравшейся трагедии. Но нет у него времени сетовать о чужом горе. Он знает логику борьбы духа отрицания: раньше или позднее, но все отжившее должно погибнуть, чтобы уступить место лучшему. Фелимон и Бавкида обречены самой историей.

Гете в картинах и образах воспроизвел то движение абсолютного, о котором Гегель с беспощадной откровенностью сказал: «Поэтому над тем, что подвергается насилию, не только можно, но и необходимо должно совершать насилие; то, что имеет возможность совершать насилие над иным, имеет эту возможность лишь потому, что в совершаемом им насилии его мощь обнаруживает и себя, и иное».

Уничтожение пассивной субстанции знаменует собой абсолютную собственность, которую обрел Фауст. Нет больше внешних препятствий развертыванию свободного духа. Но борьба продолжается, поскольку надвигаются самые грозные, внутренние опасности, которые предвещают смерть самого абсолюта.

В - а. Полночь. Появляются четыре седые женщины и медленно приближаются к дворцу. Фауст наблюдает за ними. Для него эти темные зловещие фигуры - олицетворение грозных внутренних проблем, возникших внутри его абсолютной системы власти, внутри абсолютной собственности. Он не знал их, не ведал об их существовании, но они проявились и подступили к самой двери - Порок, Грех, Нужда и Забота. Фауст не впускает старух и тем самым побеждает ту, что зовется Пороком, ту, что зовется Грехом, и ту, что зовется Нуждой. Но осталась четвертая, самая страшная и неуемная - Забота.

Забота! Она многолика и неотступна. Она подобна гидре, вместо срубленной головы которой вырастает сразу несколько. Вся жизнь Фауста промчалась в делах и стремлениях. Он ошибался, падал, вставал и побеждал и снова шел вперед. И чем больше он познавал, тем больше становилось забот. Они нарастали, как лавина проблем. Но он всегда справлялся с ними. Так было, есть и будет!

Фауст
Я
Чрез мир промчался быстро, несдержимо,
Все наслажденья налету ловя.
Чем недоволен был, - пускал я мимо,
Что ускользало, - то я не держал.
Я лишь желал, желанья совершал
И вновь желал. И так я пробежал
Всю жизнь – сперва неукротимо, шумно,
Теперь живу обдуманно, разумно.
Достаточно познал я этот свет,
А в мир другой для нас дороги нет.
Слепец, кто гордо носится с мечтами,
Кто ищет равных нам за облаками!
Стань твердо здесь – и вкруг следи за всем:
Для мудрого и этот мир не нем.
Что пользы в вечность воспарять мечтою!
Что знаем мы, то можно взять рукою.
И так мудрец весь век свой проведет.
Грозитесь, духи! Он себе пойдет,
Пойдет вперед, средь счастья и мученья,
Не проводя в довольстве ни мгновенья!

Гордо бросает Фауст в лицо зловещей женщине. Но Забота не отступает, она могуча и упорна. Тяжко старику, изнемогает он в борьбе. Но чем ближе желанная свобода и счастье, тем тягостнее оказывается духовный гнет нескончаемых забот.

Фауст:
Но, - грозно - низкая Забота, - твоего
Могущества я не признаю вечно!

3абота:
Так испытай его теперь, в тот миг,
Когда тебя с проклятьем я покину!
Всю жизнь вы, люди, слепы: ну, старик,
И ты слепым встречай кончину!

(Дует на него)

Последним легким дуновением своим ослепляет Забота Фауста. Это ослепление - изумительный по необычности и силе, может быть единственный в своем роде художественный прием, с помощью которого поэт тонко указывает, что Фауст достиг высшей духовной зрелости. Предания гласят: ослепил себя философ Демокрит; чтобы свет внешний не мешал глубоким размышлениям; автор бессмертной «Илиады» еще в молодости лишил себя зрения, чтобы суетная повседневность не отвлекала от песнопений. «Ведь только слепому старцу Гомеру приписывают удивительные поэмы, дошедшие до нас под его именем, да и о Гете можно сказать, что лишь в преклонном возрасте он создал величайшие свои творения, сумев освободиться от ограничивающих его особенностей».

Фауст:
Вокруг меня весь мир покрылся тьмою,
Но там, внутри, тем ярче свет горит:
Спешу свершить задуманное мною...

Итак, Фауст отрешается от всех мирских забот, желая глубже осмыслить свои деяния и довершить задуманное. Что же представляет собой «яркий свет», горящий в его разуме, с точки зрения логики познания?

Известно, что Фауст осуществил основные планы. Идея, которая обуревала его сердце и разум, «положена уже не только в деятельном субъекте, но точно так же и как непосредственная действительность, и, наоборот, эта действительность, какова она в познании, положена как истинно-сущая объективность... Тем самым в этом результате познание восстановлено и соединено с практической идеей; найденная в наличии действительность определена в то же время как осуществленная абсолютная цель... как такой объективный мир, внутреннее основание и действительная устойчивость которого есть понятие. Это абсолютная идея».

Да, он достиг вершины познания, осуществил свои теоретические идеи на практике и постиг практический результат в единстве с теоретическим. Теперь он знает свою прекрасную идею абсолютно, и как мысль, и как результат деяний - в их нераздельном тождественном сплаве. И потому, зная прошлое и настоящее, Фауст весь устремляется в будущее, ибо духовно видит его еще более совершенным и благодатным, где все люди будут счастливы.

В - в. Большой двор перед дворцом. Повсюду горят факелы. Сюда выбирается ослепленный старик. Неукротимый в своей страсти Фауст с пафосом ясновидца призывает тысячи своих последователей, чтобы продолжать великое дело преобразования жизни. Ему уже слышится гром и шум дружной работы.

Но что это? Почему вопреки его воле Мефистофель и страшные лемуры-скелеты роют слепцу могилу? Что означает такое вероломство?

Гегелевская логика подсказывает - это ирония истории. Ирония судьбы. Да, Фауст прогнал Заботу. Но последняя победа оказалась пирровой: он фактически полностью отрешился от деятельности, живой действительности окружающего мира. А замкнутая в себе самой «бесконечная субъективность является лишь формальным самосознанием, знающим себя в самом себе в качестве абсолютного - иронией».

Ирония скрыта в самой диалектике духовно-практической деятельности. Она проявляется в том, что «Жатва не похожа на посев», что самый меткий стрелок никогда не попадает в точку, в которую целит, что результат всегда отличается от замысла либо в лучшую, а чаще - в худшую сторону. Однако, как правило, под ней понимается нечто мрачное, порожденное роковыми случайностями, непредвиденными обстоятельствами. «Сознающий сам себя отрыв от объективного назвал себя иронией».

Трагизм последнего периода жизни Фауста - в начавшемся отрыве мысли от дела, теории от практики. Замыслы, планы, великие стремления побуждают его к действию, но он уже не видит, не понимает реальную обстановку. Да и бренное тело уже изношено, ведь абсолютное отрицание включает в себя и отрицание собственной единичности - смерть.

Фауст предчувствует смерть и не боится ее. Все свое духовное содержание он полностью развернул за сто лет жизни в деяниях и поступках. А свою истину, сокровенный «духовный свет» с предельной ясностью он высказывает стоя на краю могилы. Предсмертный монолог Фауста, вечно звучащий завет и призыв, выражает непреходящую мудрость Гете - «Цель жизни - сама жизнь!».

Фауст:
Болото, что раскинулось до гор,
Грозит деянью жизни с давних пор.
Убрать всю гниль, все топи осушить, -
Последний высший подвиг бы свершить!
И пусть миллионы счастливо живут, -
Не без забот, им даст свободный труд
Хлеб тучных нив; а люди и стада
Приволье обретут здесь навсегда.
Сообщество, единое с природой,
Возвысит дух усердного народа.
Повсюду станет рай земной.
Пусть там вдали беснуется прибой,
А если яростный обрушится прилив,
Все сообща и дружно - на прорыв!
Да! Мысль высокую вынашивал я годы,
Вот мудрости конечный вывод мой:
Лишь тот достоин счастья и свободы,
Кто каждый день за них идет на бой!
И так всю жизнь, наперекор судьбе,
Ребенок, муж, старик - всегда в борьбе!
Народ свободным жажду повидать,
В краю свободном средь свободных встать,
Тогда б воскликнул я: - «Мгновенье!
Повремени, прекрасное мое!
След жизни нашей, все стремленья
Не поглотило забытье!»
Надежда радостью мой озаряет лик,
Теперь я познаю свой высший миг!

Фауст падает. Не мефистофельский искус побеждает его, а время, неумолимый бег которого закономерно приводит к логическому концу. Всегда неудовлетворенный собой человек-созидатель развернул на протяжении века собственное духовное содержание и высказал в довершение свое понимание смысла жизни. Деяния фаустовского духа полностью остаются людям, но его природная жизнь прошла.

Мефистофель:
Прошло? Вот глупый звук, пустой!
Зачем прошло? Что, собственно, случилось?
Прошло и не было - равны между собой!
Что предстоит всему творенью?
Все, все идет к уничтоженью!
Прошло... что это значит? Все равно,
Как если б вовсе не было оно –
Вертелось лишь в глазах, как будто было!
Нет, вечное Ничто одно мне мило!

В этих словах Мефистофель также высказывает свою высшую истину. Однако истина эта замкнутого в себе духа отрицания: ведь Мефистофель остался один, лишился полярной ему утверждающей жизненной силы. Теперь он есть сгусток духовной энергии, заключающей в себе беспредельное недовольство, зряшный нигилизм, абсолютную ненависть. Одинокий Мефистофель - это зло.

«Но зло как таковое, зависть, трусость и подлость всегда отвратительны. Дьявол, взятый сам по себе, оказывается поэтому дурной, эстетически непригодной фигурой, он является не чем иным, как ложью в самой себе и представляет собой в высшей степени прозаическое лицо». Поэтому и высказанная Мефистофелем «истина» представляет собой чистейшую ложь. Правда заключена в позитивных свершениях Фауста.

Соглашаясь с Мефистофельским - «все, что возникает, заслуживает гибели», Энгельс говорит: «Сколько бы бесчисленных органических существ ни должно было раньше возникнуть и погибнуть, прежде чем из их среды разовьются животные со способным к мышлению мозгом, находя на короткий срок пригодные для своей жизни условия, чтобы затем быть также истребленным без милосердия, - у нас есть уверенность в том, что материя во всех своих превращениях остается вечно одной и той же, что ни один из ее атрибутов никогда не может быть утрачен и что поэтому с той же самой железной необходимостью, с какой она когда-нибудь истребит на Земле свой высший цвет - мыслящий дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в другое время».

Истинная жизненная продуктивность проявляется, таким образом, через определенное соотношение фаустовской позитивности и мефистофельской негативности; оживляющий плюс и мертвящий минус - вечный источник духовного творчества.

В - с. Положение во гроб.

Смерть Фауста разрешила, а точнее, уничтожила все его внутренние противоречия. Могучий разум угас. Но внешняя борьба продолжается. Мефистофель стремится завладеть «душою Фауста». Чем закончится изначальный спор? Рай или ад уготован Абсолюту?

Прежде чем говорить об исходе сражения, необходимо сделать ряд замечаний. Гегель подчеркивал, что «Смерть непосредственно единичного живого существа есть выхождение духа, но это выхождение следует понимать не плотски, а духовно - не как выхождение по естеству, а как развитие понятия».

Гете столкнулся с большими затруднениями, показывая в образах движение этого глубокого понятия - «выхождение из тела фаустовской души». Шестого июня 1831 года он признался Эккерману:

- Впрочем, вы должны согласиться, что конец, когда спасенная душа поднимается ввысь, очень трудно изобразить; мы имеем здесь дело с такими сверхчувственными, едва знаемыми вещами, что я мог бы легко расплыться в неопределенности, если бы мой поэтический замысел не получил благодетельно ограниченной формы и твердости в резко очерченных образах и представлениях христианской церкви.

Однако Гете весьма далек от ортодоксальности. Вся сцена окрашена легким юмором, а сам Мефистофель, всегда всезнающий и вездесущий, в самом главном своем деле оказывается неловким простаком.

Мефистофель:
Простерто тело, дух бежать готов;
Я покажу кровавую расписку...
Но много средств есть ныне и ходов,
У черта душу чтоб отнять без риску!

Да, Мефистофель не знает, откуда может выйти и унестись к небесам душа Фауста. Он вызвал бесов, приготовил пасть адову, но прилетевшие ангелы вступают в борьбу с врагами. Лепестками роз они осыпали бесов, и те разбежались, изъязвленные огнем. Меняется и настроение Сатаны, он становится добрее, чуть влюбленный, соблазняется красотой ангелов. Мефистофель упускает главный момент и не замечает, как ангелы поднимаются к небу, унося бессмертную часть Фауста. Дух отрицания, надо сказать, вполне самокритично подверг себя настоящему самобичеванию.

Мефистофель

 (оглядываясь):
Что? Как? Куда умчались? Неужели
Меня вы, дети, обманули? Ввысь
На небеса с добычей улетели!
Затем-то вы у ямы здесь толкались!
Расстался я с сокровищем великим,
Единственным, - его я отдал вмиг им!
Высокий дух, бесценный мой залог,
Как хитрецам вдруг уступить я мог?
Кто склонит слух свой к жалобе законной,
Отдаст мне право, купленное мной?
Как, ты, старик, ты, опытом прожженный,
Ты проведен! Ты сам тому виной!
Увы, погиб напрасно труд великий!
Я вел себя позорно! Верх чудес:
Дрянная похоть, пыл влюбленный, дикий
Тебя смутили, прокопченый бес!
Всем жертвовать из-за пустого дела
Ты, опытный, разумный, был готов!
Да, глупость не мала: в конце концов
Она тобою даже овладела!

 

Таков финал борьбы Мефистофеля за душу доктора Фауста. Интересно, что придя в себя после вспышки огненного соблазна, Сатана, оглядевшись, сравнивает себя с известным библейским лицом: «Как Иов, изъязвленный. Весь в волдырях, я страшен сам себе...». Уже о начале драмы Гете говорил: «Пролог моего Фауста имеет сходство с экспозицией Иова». В завершающей сцене это имя упоминается. Дело все в том, что Фаусту присущи богоборческие черты, не лишен их и Мефистофель.

Легендарный Иов, как известно, внезапно подвергся дьявольской напасти: лишился детей и всего имущества. Это сам Бог дозволил Сатане испытать религиозную веру Иова. Не пошатнулась вера благочестивого во Всевышнего. Сатана вынужден был доложить об этом Богу.

«И отвечал сатана Господу и сказал: кожу за кожу, а за жизнь свою отдает человек все, что есть у него; но простри руку Твою и коснись кости его и прети его, - благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане: вот, он в руке твоей, только душу его сбереги» [xviii].

Сатана обрек Иова на страшные муки. И тогда, скованный болезнью, покрытый язвами, умирающий Иов возроптал на Бога. Неизвестный автор сказания вложил в уста безвинного страдальца столько силы и гнева, что уже древние толкователи Библии пытались отмежеваться от его крамольных речей[xix] . Иов задается серьезными нравственно-этическими вопросами, демонстрируя величие человеческого духа. И хотя в библейском сказании все завершается благополучно - исцелением и ниспосланными милостями, богоборческие высказывания  Иова представляют интерес, так как в них уже угадываются фаустовская одержимость, страстное желание постичь истину и правду.

Вот основные мысли Иова, обращенные к Богу- Вседержителю [xx]:

«Ты гонишься за мною, как лев,

и снова нападаешь на меня и чудным являешься ко мне».

«О, если бы человек мог иметь состязание с Богом, как сын человеческий с ближним своим!»

«Но я к Вседержителю хотел бы говорить

и желал бы состязаться с Богом».

«Но где премудрость обрести? и где место разума?

Не знает человек цены ее...»

Гете ставит вопрос еще решительней: в прологе на небесах Господь разрешает Мефистофелю завладеть именно душой Фауста. Но «триумф победы», о котором мечтал Сатана, так и не состоялся. Поэт до логического завершения доводит мысль: «Кто жил трудясь, стремясь весь век, - достоин искупленья».

С - (а - в - с). Ущелье, горы, лес, скала, пустыня.

В последней сцене символическими средствами Гете рисует картину дальнейшего возвышения фаустовского духа. Происходит не просто возвышение, а очищение и примирение. Фауст возносится в сферы вечной любви. В результате всех испытаний мятущийся дух Фауста полностью преобразился:

«Я - всеобщее» (обыкновенное) стало «Я-особенным», (стремящимся), а потом «Я-единичным», т.е. личностью исключительной, волевой и целеустремленной, свободной и деятельной.

-Но кто оценит деяния Фауста? Кто вынесет окончательный приговор? Общество, те, кто продолжают жизнь, - последующие поколения. Логика духовного становления - общее, особенное, единичное - должна замкнуться, и фаустовская единичность вновь растворится в духовном универсуме. Здесь коренится Начало драмы, о чем поведал нам «Пролог на небе». В сферу универсального восходит и Конец. Круговая спираль замыкается. Последняя сцена, выражая собой 2-е отрицание пятого акта, сама построена как абсолютное отрицание. Логически абсолютное в абсолютном снимает все противоречия, доводит действие до собственной вершины, растворенной в универсальной всеобщности. Все это будущее время и пространство, где освобождается и воспринимается духовное наследие и доброе имя Фауста.

«Добрая слава - это единственная собственность умерших», - говорил Демосфен. И Гете воспроизводит логику борьбы за сохранение добрых дел и памяти о Фаусте, как сражение ангелов с мефистофельскими бесами. Известно, что не выпал на долю Сатаны триумф победы, - силы добра одолели зло и унесли душу богоборца на небо. Одним словом, лишь бренное и плохое предается забвению. Все нравственное и ценное, что было создано индивидом, вливается в реальный мир, становится достоянием живущих поколений. Творения духа не умирают вместе с телом, а продолжают жить в памяти народной, проявляться в делах других людей. В этом именно и заключается смысл «вечной жизни».

- Человек должен верить в бессмертие - он имеет на это право, это в его натуре, и он может опираться в этом на религию; но если философ хочет заимствовать доказательства бессмертия нашей души из религиозной легенды, то это слабо и ничуть не убедительно. Для меня убеждение в нашем будущем существовании возникает из понятия деятельности; ибо если я неустанно действую до конца моей жизни, то природа обязана дать мне иную форму существования, когда эта теперешняя уже не будет в силах более удержать мой дух [xxi].

- Как же отнесутся к Гете-Фаусту будущие поколения? Как поступят они с его духовным наследием?

История и время вершат суд. Плоды дел и раздумий Фауста теперь находятся полностью в распоряжении живущих. Из будущего звучит голос народа, обращенный к минувшему, в первом стихе - «Хор и эхо». Ведь хор в греческой драме всегда олицетворял народ. Все достойное, вещает хор, что свершалось в прошлом, найдет почет и приют в грядущем.

Голоса трех Отцов, выделившиеся из общего хора, сообщают о трех способах постижения мира - восторженно-созерцательном, углубленно-творческом и средне-проницательном. Они первыми узрели «духом юный рой», тех, кто будет встречать и судить душу Фауста. И суд этот настолько возвышен и чист, как сами Блаженные младенцы, что покинули землю, не познав страстей и пороков.

Близятся ангелы, несущие бессмертную часть Фауста. Они символизируют те заботливые руки, что переедают от поколения к поколению духовные заветы мудрецов. Песнь их звучит совершенно по-земному:

Кто жил трудясь, стремясь весь век, -
Достоин искупленья.

- В этих стихах, - говорил Гете Эккерману шестого июля 1831 года, - дан ключ к спасению Фауста. В самом Фаусте это - неустанная до конца жизни деятельность, которая становится все выше и чище, и, сверх того, это - приходящая ему свыше на помощь вечная любовь.

Что делают ангельские руки с фаустовской духовностью? Они очищают дух Фауста от всего второстепенного, зряшного, тлетворного и «передают» его «Для постепенного роста» Блаженным младенцам. Высшие судьи принимают с радостью этот «Кокон с мотыльком» и выносят свой приговор:

Для жизни блаженной он
Прекрасен и зрел.

Дела Фауста оказываются достойными и принимаются в будущее. В сфере Всеобщего начинается новый цикл развития: дух Фауста сначала лишь «кокон», - он должен созреть, пройти проверку времени, чтобы, постепенно обретая все новых и новых почитателей, стать особенным, а потом обрести всеобщее признание и вечно жить в памяти народной.

Кто же будет хранить его? Кто не даст затеряться и погибнуть в пучине веков? Это она, прекраснейшая Царица мира, которую восторженно созерцают и прославляют, святая Мать - символ творящего материнства и безграничной любви.

Женственность, царящая в мире, - вот вечная хранительница человечества, природной и духовной жизни в прошлом, настоящем и будущем. Человеческое общество деятельно существует лишь благодаря тому, говорит Гегель, что «вбирает в себя обособление пенатов или обособление на самостоятельные семьи» [xxii]. Именно женственность – прекрасная и беззаветная – питает мужество своей сердечностью. Возобновляя род, пестуя и выхаживая питомцев, она красотой и таинственностью возбуждает любознательность, экстазом наслаждений искупает страдания, тернистым путем искренней веры, надежды, любви приводит к мудрости откровения, высшему венцу познания и деятельности.

Лаконичными стихами Гете говорит, что каждая земная женщина отдает в сокровищницу всеобщей женственности любовь своего сердца: и падшая низко из жалости и сострадания к мужчине; и познавшая сразу счастье любви высокой и чистой; и не изведавшая в жизни мужской ласки и радости материнства. Пламенная женственность согревает и одухотворяет мир, и каждая Гретхен тянется к своему Фаусту. Святая и беззаветная материнская любовь ведет человечество сквозь века, все дальше и выше.

Чистейшая материнская любовь увлекает и фаустовский дух. Он снова растет, становится большим, крепким, преисполненным юных сил. Духовная единичность Фауста, расширяясь, постепенно входит в сознание всего человечества. Диалектический переход от ограниченной по времени действительной жизни к вечному существованию в народной памяти - завершился.

И сквозь толщу веков доносит до нас «Мистический хор» последний [xxiii] аккорд из «Фауста»;

Жизнь быстротечная
Тайну хранит.
Мудрость конечную
Время дарит.
В будущем истина
Всем воссияет.
Вечная женственность
Нас возвышает.

Тайна Гете-гения, заключенная в «Фаусте», раскрылась нам сквозь призму диалектики Гегеля. Яркий Образ и темный Логос в синтезе откровения воспроизводят вечную спираль духовного становления Человека-Человечесива.


 

Продолжение
  1. Звезда Гете
  2. Ключ к загадке
  3. Духовный исток
  4. "Ночь"
  5. Молния озарения
  6. Свет малый
  7. Свет большой
  8. Мефистофельское отрицание
  9. Фаустовское откровение
  10. Внешняя действительность
  11. Высший миг
  12. "Фауст" в России
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]
Р Е К Л А М А