ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

ProtoS7 -> "Тайна Гения" -> Глава 5. "Молния озарения"

"Тайна Гения"

Глава 5. Молния озарения

Начало духовного становления, как мы убедились, образуют три взаимосвязанные (тождественные) сферы, логика которых выражена понятиями: Единичное - Особенное - Всеобщее. Каждая категория представлена самостоятельными сценами, образующими целостное введение: «Посвящение» - «Театральное вступление» - «Пролог на небесах». В совокупности все эти картины показывают «духовный срез» всех действующих лиц. Сцена «Ночь» открывает новый этап духовного роста, очередную ступень возвышения, на которую поднялся главный герой.

И прежде чем анализировать состояние Фауста, следует учесть, что духовное становление - это не линейный подъем, не продвижение вверх по незримой лестнице. Нет. Процесс духовного развития, отмечал Гегель, всегда «представляется некоторым замкнутым в себя кругом, в начало которого - в простое основание - вплетается путем опосредования (его) конец; причем круг этот есть круг кругов, ибо каждый отдельный член, возвращаясь в начало, в то же время есть начало нового члена»'.

Сходным образом определял линию диалектической спирали и Гете.

- Полярность и прогрессия, - объяснял он канцлеру Мюллеру в 1827 году, - две главные пружины природы, причем одна - в вечном притяжении и отталкивании, а другая - в беспрерывном подъеме.

Эти принципы воплощены в плане построения драмы. Поэт придал сюжетной линии форму возвышающихся друг над другом кругов. Образуется трехвитковя восходящая спираль, исходящая из одной точки. Эта условная точка - кабинет Фауста. «Из кабинета внутренней жизни, - говорит Гегель, - человек выходит к особенному настоящему, к работе». Выходит и, свершив деяние в соответствующем круге, возвращается. Именно в кабинете смыкаются начала и концы сюжетных линий, здесь свершаются свойственные духовному становлению диалектические переломы, скачки. Каждый круг - это очередной этап интеллектуального роста главного действующего лица, сущность которого двуедина: Фауст+Мефистофель. Возвышение полностью совпадает с гегелевской схемой - «сознание» - «самосознание» - «разум».

Круг первый - это замкнутый кабинетный мир Фауста, где он испытывает первое потрясение: вместе с Вагнером он совершает лишь небольшую прогулку у городских ворот, где и пристает к нему бездомный пудель, столь коварно обернувшийся Чертом при возвращении Фауста в кабинет. Круг охватывает три первые сцены.

Фауст здесь переосмысливает жизнь, отрицая прошлое. Выражаясь по-гегелевски: молния субъективности пробивает рассудочное «сознание», постигшее себя. «Я» - разрывает опостылевший круг жизни - «самосознание».

Круг второй - формализованная человеческая жизнь, когда в союзе с Мефистофелем Фауст покидает кабинет (Сцена 4) и проходит «Малый свет» (семейно-бытовые отношения) и «Большой свет» (государственная деятельность), и спустя много лет, умудренный опытом, снова возвращается в монастырскую обитель. Второй круг как бы раздвоен, он включает вместе с четвертой сценой всю первую часть и первый акт второй части драмы.

На этом многотрудном пути внешней жизни, как показывает Гегель в «Феноменологии духа», расколовшееся «Я», т. е. «самосознание», круто восходит от рассудочного «сознания» к высотам формального «разума». Этот подъем может остановиться на уровне семейного быта, но может достичь и государственного, широкого масштаба, если с такой деятельностью был связан человек. И все-таки это еще и «формализм разума», поскольку на этом пути не проявились волевые, творческие потенции героя. Здесь торжествует «разум» лишь по форме, а не по существу.

Круг третий - очерчивает истинную, самостоятельную жизнь свободного человека, который наряду с богатым опытом овладел теорией, диалектикой познания, и, одухотворенный своими идеями, планами, неудержимо устремляется к высоким целям, занимается вместе с народом общественно важной деятель пастью, творит и созидает. Круг охватывает четыре последних акта второй части драмы.

Именно на высшем витке развития, поясняет Гегель, преодолевается «формализм разума», а пробудившийся «дух», как волевая и целеустремленная личность, активно борется за счастье и свободу.

В общелогическом смысле эти три круга, исходящие из одного центра (кабинет Фауста) представляют собой развернутое «триединство», структура которого аналогична трем сценам вступления, - Единичное - Особенное - Всеобщее.

- Как же разворачиваются события в круге первом, в его исходной точке, в кабинете?

Ночь. Доктор Фауст в монастырской келье, много лет служащей ему кабинетом. Повсюду книги, реторты, колбы, паутина, хлам... Мрачные думы терзают душу затворника. Под высокими сводами вдруг глухо раздаются горькие слова: «Теперь, увы! философом я стал...»

Да, жизнь не радует ученого-схоласта: бедность, безвестность, тоскливое одиночество. Годы уходят и не приносят удовлетворения. Мы видим страдающего Фауста. Его сознание воспалено, измучено противоречием: там, за толстыми стенами кельи, простирается необъятый мир, от которого он полностью оторван. А поэтому и «В сознании мы видим громадное различие «Я» - этого совершенно простого, с одной стороны, и бесконечного многообразного мира - с другой. Эта противоположность «Я» и мира составляет конечность сознания».

Да, Фауст остро чувствует и переживает свою ограниченность. Ведь весь мир, и то, что фаустовское «Я» знает о нем, чужд и даже враждебен ему. Его познания поверхностны, созерцательны и потому не удовлетворяют больше доктора. Фауст хочет проникнуть в суть явлений жизни, всей природы. Более того, он уже многое познал, пробиваясь к тайнам бытия; постигнутая книжная мудрость не пропала зря, она-то и пробудила интерес к углубленному знанию. Но бесплодные науки тягостны... И переломный момент наступил. Зревшая давно, но так внезапно вспыхнувшая мысль молнией озарила, словно расколола рассудок:

И вот прозрел: мы суть не постигаем!
Терзаюсь сердцем, мыслью той снедаем.

- Что за пламень вспыхнул в душе Фауста? Какой поворот начался в его сознании?

-Наш разум был бы великой силой, - пометил как-то Гете в своем дневнике, - если бы знал врага, которого он обязан осилить.

Фауст увидел этого врага. Это - внутренняя замкнутость и бесцельное поглощение чужих знаний. Истинное духовное развитие в противоположном - в целеустремленном познании, продуктивном мышлении и активной деятельности. Неудовлетворенность собственными знаниями, острая самокритичность - первый шаг на пути к творчеству, предвестник мощного духовного порыва.

«Поскольку, однако, сознание от наблюдения непосредственной единичности… возвышается до постижения внутренней сути предмета и, следовательно, определяет предмет таким же способом, как и «Я», поскольку оно становится рассудочным сознанием. Лишь в этом, только что упомянутом нечувственном внутреннем, рассудок рассчитывает постигнуть истинное».

Одним словом, в неудовлетворенном рассудочном сознании Фауста происходит глубочайший раскол, доставляющий ему мучительную боль и тяжкие душевные страдания. Выход из тупика ему видится лишь в полном разрыве с прошлым, в стремлении к абсолютному знанию, к масштабной деятельности. Единичное «Я» Фауста воспламеняется, он хочет постичь суть мироустроения, объять Вселенную.

Хочу всесильный Дух призвать,
Чтоб тайны бытия из первых уст внимать.
Чтобы не тратя силы понапрасну,
Проникнуться всей мудростью прекрасной!
Чтоб я постиг всю суть, и целое, и части,
Открылась чтобы мира внутренняя связь,
Животворящих сил зачатье,-
Чтоб истина из уст моих лилась!

Дух - это творческая мощь мыслящего разума. Только в голове с глубокой памятью, развитым науками воображением вспыхивает и долго пылает гений продуктивного мышления, синтезирующий новые идеи, высшую созидательную духовность. Однако Фауст в своем развитии еще находится на ступени «сознания», а «дух как сознание есть только явление духа».

«Сознание составляет ступень рефлексии, или отношение духа, его развития как явления», - доказывает Гегель в «Феноменологии духа», фундаментальном научном труде, само название которого происходит от слова «феномен» - явление. В этой книге, подаренной Гете в 1807году, Философ излагает сложную систему духовного развития человека. Явление духа знаменует собой взлет фантазии, разрывающей тупики рассудочного, ограниченного сознания.

Гете создает такую сцену - явление Духа земли Фаусту. Дух земли - это творческая мощь разума всего человечества. «Ибо именно сознание множества единичных людей является реальностью и существованием всеобщего духа»,-говорит Гегель. Фантазия Поэта и воспроизводит драматическую встречу жаждущего все познать человека с колоссальным знанием человечества. Внешняя условность картины заключает в себе истинный смысл: явление Духа земли Фаусту - это аллегория могучего вдохновения, страстного душевного порыва, что впервые испытал в глухую полночь доктор Фауст. На миг он ощутил всю мощь своего разума, в котором полностью раскрылись духовные потенции. Сравняться с Духом Земли - именно таковы масштабы фаустовских устремлений.

Дух:
Кто звал меня?

Фауст (отворачиваясь):
Ужасная химера!

Дух:
Так мощно прозвучал твой клик,
Взывая к высшим сферам,
И вот...

Фауст:
Увы! Но тягостен твой лик!

Дух:
Ты сам молил меня явиться,
Чтоб слышать голос, зреть мой вид.
Порыву страстному могу я покориться,
И вот я здесь! Но все тебя страшит,
Сверхчеловек! Куда же зов души пропал?
Где сердце, что весь мир вместить стремилось,
Тоской терзалось, радостью томилось,
Сравниться с духами, со мною - кто мечтал?
Где Фауст, тот, которому я внял?
Чей голос во Вселенной прозвучал?
Ужели ты? Дыханье лишь мое
Ввергает уж тебя в небытие.
Ты жалок, словно червь впотьмах!

Фауст:
Ужель, Дух пламенный, тебе я уступаю?
Я - Фауст! Равным я с тобой себя считаю!

Дух:
В жизни текучей, в бурных делах,
Подъемам и спадам
Даю я размах!
Рожденье и смерть -
Вот вечное море.
Самодвижение
- Жизни горение.
Я так разгоняю времени стан
И тку бытия животворную ткань.

Фауст:
Да, весь огромный мир ты обнимаешь.
О, деятельный Дух, ведь равен я тебе!

Дух: Ты равен духу, сам что постигаешь, -
Не мне!
(исчезает)

Фауст (пораженный):
Как не тебе?
Кому? Открой!
Я - образ божества,
И не сравним с тобой?!

Известен авторский рисунок - «Явление Духа земли». Не клубящуюся туманность, в спиральном чреве которой порождается все сущее, изобразил Гете-художник, а прекрасное лицо молодого человека. Одухотворенные черты юноши выражают волю, энергию и... строгую доброжелательность мудрого наставника. Его голову обрамляют пышные вьющиеся волосы, шея, крутые плечи, мускулистая грудь - обнажены. Пленяет взгляд - лучезарный, острый, пронзительный. Из темных зрачков – потоки лучей, знак мощного ума, силы, деятельности.

Другой эскиз, созданный поэтом для постановки «Фауста» на берлинской сцене, представляет Духа земли в виде огромного транспаранта «с колоссальной фигурой головы Юпитера Отриколийского, с пылающими волосами и бородою». А признательные постановщики однажды заставили всесильного Духа земли явиться зрителям в обличья самого Гете.

Вот почему восклицание Фауста, потрясенного грандиозным видением - в различных переводах - «Ужасный вид!» - «Твой вид невыносим!» - «Ужасная химера!» - не означает нечто безобразное, отталкивающее, что внезапно увидел доктор. Колосс, воплотивший всю мощь духовных потенций человечества, поражает и даже пугает величием, безграничным могуществом интегрального интеллекта.

Н. А. Холодковский в примечаниях к переводу поэмы констатирует, что «в наброске программы к «Фаусту» Гете называет этого духа «Гением мира и действия», т. е., следовательно, видит в нем не только духа природы, но и гения всей человеческой деятельности, всей истории человечества. Этот дух, хотя и близок к Фаусту, как земной дух, но все-таки слишком велик и обширен, чтобы человек, даже гениальный, мог вполне обнять его, - вот почему, к горю и разочарованию Фауста, дух смотрит на него, как на существо низшее, и, хотя явился на призыв, не может быть удержан».

Да, могучий Дух земли, представившийся Фаусту, не может быть удержан сознанием одного человека. Но крайнее возбуждение ума и сердца, молнии мыслей и догадок, напряженный поиск «безумных идей» не проходят бесследно для рассудка: начавшийся раскол сознания обостряется, достигает крайних, мучительных пределов. Острое противоречие словно индуцирует импульсы саморазвития, - ум оживляется, становится зорче, проницательней. В мышлении индивида происходит скачок, в корне меняются его взгляды, мировоззрение, потому что «сознание» входит в более высокую стадию - «самосознание», оно осознает самое себя.

На этом начавшемся переломе Гете показывает два характера, два склада ума, которым соответствуют два типа ученых - Вагнер и Фауст. Вагнер обладает чисто рассудочным сознанием.

Гегель дает следующее определение рассудку: «Под ним следует вообще понимать абстрагирующий и, стало быть, разделяющий рассудок, который упорствует в своих разделениях. Обращенный против разума, он ведет себя как обыкновенный здравый смысл и отстаивает свой взгляд, согласно которому истина покоится на чувственной реальности, мысли суть только мысли в том смысле, что лишь чувственное восприятие сообщает им содержательность (Gehalt) и реальность, а разум, поскольку он остается сам по себе, порождает лишь химеры. В этом отречении разума от самого себя утрачивается понятие истины, разум ограничивают познанием только субъективной истины, только явления, только чего-то такого, чему не соответствует природа самой вещи: знание низведено до уровня мнения».

Диалог Фауста и Вагнера - это фактически сцена противоборства пробудившегося ума и глухого еще рассудка. Различия принципиальны: если Вагнер довольствуется накоплением книжной премудрости, то Фауст выступает за развитие собственных творческих потенций - «В душе рождай ты свой поток!». В ораторском искусстве для Вагнера главное дикция, чтобы звонче выражать чужие мысли, а Фауст, призывает говорить искренне, от ясного ума и чистого сердца, тогда собственная речь станет прекрасной. Вагнер во всем видит только форму, Фауст уже глубоко проникает в содержание, в самое существо вопроса.

А. И. Герцен, сопоставляя характеры Фауста и Вагнера, показывает причины, приводящие к «закостенелости» рассудка:

- Наука живому передается жизненно, формалисту - формально. Посмотрите на Фауста и его фамулуса: Фаусту наука - жизненный вопрос «быть или не быть»: он может глубоко падать, унывать, впадать в ошибки, искать всяких наслаждений, но его натура глубоко проникает за кору внешности, его ложь имеет более истины в себе, нежели плоская, непогрешительная правда Вагнера. Трудное Фаусту - легко Вагнеру. Вагнер удивляется, как Фауст не понимает простых вещей. Надо иметь много ума, чтобы не понять иного. Вагнера наука не мучит, напротив, - утешает, успокаивает, отраду в скорби подает. Он покой свой купил на медные гроши, оттого что он не беспокоился, собственно, никогда. Где он видел единство, примирение, разрешение и улыбался, там Фауст видел расторжение, ненависть, усложнившийся вопрос - и страдал.

Каждый занимающийся проходит через формализм, это - один из моментов становления, но имеющий живую душу проходит, а формалист остается; для одного формализм - ступень, для другого – цель.

Рассудочный диапазон ума обширен. Исходный уровень - «здравый смысл» - это надежный управитель житейскими и рутинными делами. Верхний предел рассудка высок. Вагнер-ученый, прекрасно знающий свой предмет, охотно преподает теорию ученикам. Упорный, кропотливый, он способен совершить даже большое научное открытие, добыть новые факты... Одного ему не дано - воплотить в жизнь возникшую идею, она становится достоянием разума.

На пути преодоления формализма, однако, множество тупиков и коварных ловушек. Индивид, стремящийся к званиям, почету, славе, неизменно сбивается с истинного пути и теряет силы на мелочной мишуре. Постепенно он превратится в сухого канцеляриста, педанта, влюбленного в инструкцию либо методику, станет безынициативным инженером, истирающим логарифмическую линейку на трафаретных расчетах, а возможно, и - кандидатом наук, бесплодная диссертация которого служит могильным камнем для собственной живой мысли.

Субъект с глухим рассудком упрям, чванлив, самодоволен. В жизни это - формалист и догматик, хранящий верность застарелым теориям вопреки опыту и новым условиям. Такой Вагнер повсюду устанавливает незыблемые рамки, правила, нормы, строго ими руководствуется и требует исполнительности от других. В безудержном рвении, отстаивая всегда свою правоту, искренне веря во всесилие принятых схем и стандартов, он неизбежно запутывается в сетях стареющих классификаций. Шаблонное мышление, бессильное взорвать традиционные каноны, утрачивает плодотворность. Это и есть глухой рассудочный тупик.

«Объективный» ученый должен старательно собирать фактики, отмечать «с одной стороны» и «с другой стороны», «переходить (подобно гетевскому Вагнеру) от книги к книге, от листа к листу», отнюдь не посягая на то, чтобы составить себе последовательные взгляды, выработать общее представление о всем процессе в его целом» - точная характеристика подобного склада ума.

Твердость, догматичность, прямолинейность - это недостатки, - утверждает Гегель, - однако не рассудка, а разума. Пройти ступень формализма и возвыситься до «фаустовской стадии» - значит преобразовать режим работы мозга: из приемника, ненасытного поглотителя информации, превратить его в генератор идей, возбудитель оригинальных замыслов и дел. Потому что, говорит Гете: «Рассудком нельзя постичь природу, человек должен обладать способностью подняться до высшего разума».

Но как? Каким образом это происходит в действительности? Об этом и рассказывает, собственно, диалог Вагнер-Фауст. Страстного желания, способного воспламенить все чувства, мало для развития рассудка. «Ни трактаты ученых мужей, ни разговоры людей красноречивых не способны сами по себе научить пользоваться разумом, - свидетельствует Шефтебери. - И только привычка рассуждать может воспитать человека разума». В этой сцене Гете и показывает, что начавшийся раскол в фаустовском сознании сразу проявляется в диалоге, - человек фактически научается разговаривать сам с собой. Беседа Фауста с Вагнером - это внутренний «диалогический монолог».

Удивительную способность бесед наедине с собой (либо с близким по духу собеседником) возбуждать и развивать мышление подтверждают мудрецы всех столетий.

Платон:
Размышляя, душа «ничего иного не делает, как разговаривает, спрашивая сама себя, отвечая, утверждая и отрицая».

Гораций:
«Ибо, ложусь ли в постель иль гуляю под портиком, всюду
Я размышляю всегда о себе. «Вот это бы лучше, -
Думаю я, - вот так поступая, я жил бы приятней,
Да и приятней был бы друзьям. Вот такой-то нечестно
Так поступил: неужели, неразумный, я сделаю то же?»
Так иногда сам с собой Рассуждаю я молча: когда же
Время свободное есть, я все это - тотчас на бумагу!»

Вольтер:
«...не следует изыскивать ни мысли, ни обороты, ни выражения и что во всех великих творениях искусство проявляется в умении рассуждать, не излишествуя в доводах, в умении писать не тщась описать все, в умении волновать, не стремясь непременно разжигать страсти. Спору нет, я даю здесь добрые советы. Следую ли я им сам? Увы! Нет».

И. Кант:
«Мыслить - значит говорить с самим собой... значит внутренне (через репродуктивное воображение) слышать себя самого».

Л. Фейербах:
«Для доказательства необходимы два лица: мыслитель раздваивается при доказательстве: он сам себе противоречит, и лишь когда мысль испытала и преодолела это противоречие с самой собой, она оказывается доказанной. Доказывать значит оспаривать... Диалектика не есть монолог умозрения... но диалог умозрения с опытом. Мыслитель лишь постольку диалектик, поскольку он - противник самого себя. Усомниться в самом себе - высшее искусство и сила».

Гегель:
«Умный, образованный человек может, даже если он и не философствует, постигнуть в простой определенности существо предмета - его средоточие. Для этого необходимо, однако, размышление. Часто воображают, будто поэт, как и вообще художник, должен пользоваться только созерцанием. Это, однако, безусловно не так. Настоящий поэт, напротив, должен и перед созданием своего произведения и во время его создания раздумывать и размышлять: только на этом пути может он надеяться извлечь сердце или душу предмета из всех затемняющих ее внешностей и именно благодаря этому органически развить свое созерцание».

Фауст, как известно, обрывает свой разговор с Вагнером, едва речь зашла об острых социальных проблемах.

Вагнер:
Но мир един! Союз сердец и духа!
Уж это каждый должен знать.

Фауст:
Смотря что знать! Коль верить слухам
По имени ребенка можно предсказать.
Где те немногие, что правду постигали
В безумной храбрости сердца не берегли?!
Их распинали, били, жгли...
Однако, поздно, я вас задержал.
Оставим лучше этот разговор.

Вагнер тверд в своих убеждениях, он не может поступиться принципами, в основе которых монолитность устаревших рассудочных знаний. Фауст видит противоречия прошлого, острые антагонизмы, он понимает, что стремление к истине, правде - это борьба с неизбежными жертвами. Взгляды их расходятся окончательно.

Фауст снова один. Помыслы мятежного доктора устремляются в противоположную крайность. Зачем познавать мир, если с Духом Земли не сравнишься? Зачем стремиться к истине, правде, если за нее отправляют на плаху, крест или костер? А без высокой мечты стоит ли жить? Тяжкая ипохондрия подавляет Фауста. Чаша с ядом поднесена к губам...

Гете в картинах показывает полярность духа. Желание объять Вселенную сменяется вдруг глубоким скепсисом, всеобщей неудовлетворенностью, увством собственной ничтожности. Могучий порыв отрицания потряс все существо Фауста. Сознание охвачено чуждым жизни стремлением.  «Другое, отрицание (das Negative), противоречие, раздвоение - все это принадлежит, следовательно, к природе духа. В этом раздвоении содержится возможность страдания».

Это рвущая сердце боль, само зло, утверждает Гегель, есть не что иное, как дух, ставящий себя на острие своей единичности. «Но дух обладает силой сохраняться и в противоречии, а следовательно, и в страдании, возвышаясь как над злом, так и над недугом».

Мы видим: в последний миг Фауст отвергает ядовитое зелье. Не страх смерти удержал его от рокового шага, а силы духовные, поддержанные памятью детства, преодолевают острый кризис, - «Я снова жизни предан».

Показательно, что Гете очень тонким художественным приемом придает страданиям Фауста-одиночки общезначимый характер. Трагическая сцена происходит на Страстной неделе, когда, согласно христианскому вероучению, в день праздника Пасхи был распят Христос, а в ночь на светлое воскресение Иисус воскрес. Именно в такую ночь явился Фаусту Дух земли, именно в такую ночь Фауст решил выпить яд, ощутил глубину смерти и снова вернулся, воскрес для жизни. Смерть и рожденье знаменуют появление нового человека. Новый Фауст духовно отличается от прежнего, схожего с Вагнером, доктора, преданного книжной премудрости. Это обновление в самый разгар пасхальных торжеств скрепляется кровным союзом с Диаволом. В Пасху объединились полярные силы духовного мира Фауста.

Интересно, что молодой Маркс использовал этот момент в эпиграммах, в которых едко высмеял одного ярого антигетеанца:
Фауст смеет размышлять в пасхальный день, -
И Сатане возиться с ним не лень?
Ведь все равно: кто в Пасху размышляет,
Себя на муки ада обрекает.

В эту страшную ночь Фауст познал всю мощь противоположных сил - позитивных и негативных, что созрели в его душе. Он словно взглянул на себя со стороны и переосмыслил всю свою прошлую жизнь. С этой ночи и начинается фаустовское самопознание, развернутое содержание которого представлено в драме.

Аполлон - древнегреческий бог познания, воплощение высших интересов духа, учитель муз и покровитель искусств. «Познай самого себя» - гласит надпись на его храме в Дельфах, заповедь, имеющая в виду познание не слабостей и недостатков, а сущности духа, искусства и всякого истинного познания». Эту заповедь Гегель назвал абсолютной, подчеркнув тем ее универсальность и значимость для всех времен и народов. Гете тоже предлагал следовать ей, но со всею осторожностью. Ибо скороспешность, поверхностность, отрыв от деятельности приводит «к самоистязанию и самоуничижению, не давая в результате ни малейшей практической выгоды».

Истина, продолжает Гете, заключена в противоположном. «Обратившись к значительным словам «познай самого себя», мы не должны толковать их в аскетическом смысле. Это отнюдь не «самопознание» современных ипохондриков, юмористов и самоучителей. Эти слова означают просто следующее: обращай некоторое внимание на самого себя, следи за собою, чтобы видеть, в какие отношения ты становишься к себе подобным и к миру. Для этого не нужно психологических истязаний. Каждый дельный человек знает и узнает из опыта, что это значит. Это добрый совет, который на практике приносит каждому величайшую пользу»'.

- Как можно познать себя? Не путем созерцания, а только путем деятельности. Попробуй исполнить свой долг и ты узнаешь, что в тебе есть, - наставлял старый поэт людей молодых и заключал: - Моим пробным камнем всякой теории остается практика.

Да, нравственная польза применения древнего афоризма определяется практикой. При этом и знание других людей, по словам Н. Г. Чернышевского, «не будет иметь ни глубины, ни точности, если мы не изучим сокровеннейших законов психической жизни, игра которых открыта перед нами только в нашем собственном самосознании. Кто не изучил человека в самом себе, никогда не достигнет глубокого знания людей». Но путь, повторяем, такого «самопознания» лишь один, и следовать им неустанно наставлял своих учеников еще Платон: - «Делая свое дело ты познаешь самого себя».

- Наивысшее, чего может достичь человек, - восклицал Гете, в полной мере раскрыв этот процесс в «Фаусте», - это осознание своих собственных убеждений и мыслей, познание самого себя, которое ведет к познанию духа и мыслей других.

Драматическая ночь оставила неизгладимый след в сознании Фауста. Перемены в характере проявляются сразу, когда днем вместе с Вагнером они вышли на прогулку за городские ворота. Презрительно относится к толпе, крестьянам кичливый Вагнер, хотя завидует учителю и хотел бы пользоваться таким же уважением н почетом; велик авторитет Фауста в народе, но доктор избегает похвал и благодарностей и, очень самокритично оценивая свои заслуги в избавлении людей от чумы, стремится к уединенным размышлениям. Во всем рассудок довольствуется достигнутым, растревоженный, проницательный ум неудовлетворен, он досадует на себя, желая лучшего. Вспыхнувшее ночью душевное противоречие не исчезло, напротив, оно с каждым шагом нарастает. а эта «дивная двойственность в единстве и есть мерцание зари самосознания». Об этом н говорит Фауст:

- Да, у меня, увы! живут в груди две души, и обе хотят отделиться одна от другой. Одна жаждет прилепиться всеми цепкими органами тела к грубым наслаждениям жизни, - другая же бурно стремится оторваться от праха и улететь к источникам первобытных начал. О, если только есть духи, властительно витающие между небом и землей, то пусть прилетят они из золотого эфира и вознесут меня к новой, разнообразной прекрасной жизни (Соколовский А.И. Трагедия Гете. Прозаический перевод. 1902 г.).

«Это и есть та великая, бесконечная и неразрешимая загадка, которая непрерывно занимает трезвые умы человечества: мысль о том, что в них самих живут две натуры - вечная и преходящая, земная, которые не могут существовать друг без друга и в то же время полностью исключают одна другую. Эта мысль доводит одних до отчаяния, ...других заставляет надменно кичиться своими собственными заслугами, а лучших вынуждает находить самые разнообразные выходы, чтобы как-то заглушить беспокойство...».

Гете в образах показывает выход, найденный Фаустом: он привечает черного пса, что спиральными кругами приблудился к нему на прогулке, а потом кровью скрепляет союз с Мефистофелем, который, как оказалось, и принял на время облик бездомного пуделя. А это означает, что навсегда Фауст порывает с вагнеровской рассудительностью, его ум возвысился, ощутил силу духа противоречия, соединился с ней, - «сознание» вошло в стадию «самосознания».

"Так вот кто в пуделе сидел..."

Фауст:
Так вот кто в пуделе сидел:
Схоласт, в собаке сокровенный!
Смешно!

Мефистофель:
Привет мой вам, науки жрец почтенный!
По вашей милости изрядно я вспотел.

Фауст:
Как звать тебя?

Мефистофель:
Вопрос довольно мелочной
В устах того, кто слово презирает
И, чуждый внешности пустой,
Лишь в суть вещей глубокий взор вперяет.

Фауст:
Чтоб узнать о вашем брате суть,
На имя следует взглянуть.
По специальности прозванье вам дается:
Дух злобы, демон лжи, коварства - как придется.
Так кто же ты?

Мефистофель:
Часть вечной силы я,
Всегда желавшей зла, творившей лишь благое.

Фауст:
Кудряво сказано; а проще - что такое?

Мефистофель:
Я отрицаю все - и в этом суть моя.
Затем, что лишь на то, чтоб с громом провалиться,
Годна вся эта дрянь, что на земле живет.
Не лучше ль было б им уж вовсе не родиться!
Короче, все, что злом ваш брат зовет, -
Стремленье разрушать, дела и мысли злые,
Вот это все - моя стихия.

Фауст:
Ты мне сказал: "я часть";
но весь ты предо мной?

Мефистофель:
Я скромно высказал лишь правду, без сомненья.
Ведь это только вы мирок нелепый свой
Считаете за все, за центр всего творенья!
А я - лишь части часть, которая была
В начале все той тьмы, что свет произвела,
Надменный свет, что спорить стал с рожденья
С могучей ночью, матерью творенья.
Но все ж ему не дорасти до нас!
Чтоб он ни породил, все это каждый раз
Неразделимо связано с телами,
Произошло от тел, прекрасно лишь в телах,
В границах тел должно всегда остаться,
И - право, кажется, недолго дожидаться -
Он сам развалится с телами в тлен и прах.

Фауст:
Так вот твое высокое значенье!
Великое разрушить ты не мог,
Тогда по мелочам ты начал разрушенье!

Мефистофель:
Что делать! Да и тут старался я не впрок.
Дрянное Нечто, мир ничтожный,
Соперник вечного Ничто,
Стоит, не глядя ни на что,
И вред выносит всевозможный:
Бушует ли потоп, пожары, грозы, град -
И море и земля попрежнему стоят.
С породой глупою звериной и людскою
Бороться иногда мне не хватает сил -
Ведь скольких я уже сгубил,
А жизнь течет себе широкою рекою.
Да, хоть с ума сойти, - все в мире так ведется,
Что в воздухе, в воде и на сухом пути,
В тепле и холоде зародыш разовьется.
Один огонь еще, спасибо, остается.
А то убежища, ей-богу, не найти!

Фауст:
Так, силой мощной, животворной,
Тебе враждебною влеком,
Ты тщетно, демон непокорный,
ей угрожаешь кулаком!
Другое лучше выдумай стремленье,
Хаоса странное творенье!

Мефистофель:
О том подумать сами мы хотим...
Нопосле мы с тобой еще поговорим.
Теперь могу я удалиться?

Фауст:
К чему такой вопрос? Иди.
Твое знакомство пригодится:
Когда захочешь - приходи!

«Подвергай все сомнению» - становится руководящим принципом в размышлениях, делах и поступках Фауста. Даже занимаясь переводом Библии, он не останавливается перед незыблемостью, неприкосновенностью священных канонов, а смотрит на текст критически, рассуждает, отрицая и утверждая, и в этом саморазговоре - «Слово умирает во внутренней речи, рождая мысль».

Написано: «В начале было Слово» -
И вот уже одно препятствие готово:
Я слово не могу так высоко ценить.
Да, в переводе текст я должен изменить,
Когда мне верно чувство подсказало,
Я напишу, что Мысль - всему начало.
Стой, не спеши, чтоб первая строка
От истины была недалека!
Ведь мысль творить и действовать не может!
Не Сила ли - начало всех начал?
Пишу, - и вновь я колебаться стал,
И вновь сомненье душу мне тревожит.
Но свет блеснул - и выход вижу я:
В Деянии начало бытия!

«Деяние есть живое единство теории с практикой». Так говорил еще Аристотель. А путь к продуктивному деянию пролегает через сомнение и отрицание. Полярные силы- Гений и Демон - вот вечный духовный движитель. В первом круге и происходит объединение, а точнее, - разделение фаустовского духа на две противоречащие друг другу субстанции. «Наши состояния мы приписываем то богу, то черту, и в обоих случаях ошибаемся. Загадка лежит в нас самих, порождениях двух миров»,-утверждал Гете.

Гегель, описывая начальную стадию пробуждающего «самосознания», использует иной образ. «Как свет есть обнаружение самого себя и своего другого, темного, и может сам себя обнаружить лишь посредством обнаружения этого другого, так и «Я» лишь в той мере открывается самому себе, в какой его другое открывается для него в форме чего-то от него независимого».

Такой независимой фигурой и стал для Фауста - Мефистофель. Создавая этот литературный персонаж, Гете-поэт воспользовался испытанным, приемом Гете-естествоиспытателя. «Чтобы найти выход, я рассматриваю все явления как независимые друг от друга и стараюсь властно изолировать их. Затем рассматриваю их как коррелаты, и их синтез дает самую полную жизнь. Я применяю это преимущественно к природе, но этот способ рассмотрения плодотворен и в применении к новейшей, подвижной всемирной истории».

- Кто такой Фауст?

- Фауст – это выражение могучей силы человеческого самоутверждения. Масштабы его желаний - все постичь, все изведать, пережить «Что человечеству дано в его судьбе». Его духовные стремления самые высокие и чистые, а жажда творческой деятельности ненасытна. Нет предела его замыслам:

Я обниму в своем духовном взоре
Всю высоту его, всю глубину:
Все счастье человечества, все горе –
Все соберу 'я в грудь свою одну.
До широты его свой кругозор раздвину
И с ним в конце концов я разобьюсь и сгину!

Фауст никогда не скажет: «Остановись, прекрасное мгновенье!», как не скажет этого Человечество, продвигающееся вперед по бесконечному пути созидания. Упорно, настойчиво, преодолевая ошибки и заблуждения, Фауст будет идти по тернистому бездорожью познания истины к свободе и счастью. Ведь Фауст, в переводе с греческого, это и есть - Светлое Счастье.

- Кто такой Мефистофель?

Мефистофель - дух отрицания и сомнения. «Часть вечной силы Я, всегда желавший зла, творивший лишь благое», - учтиво представляется он Фаусту в первый момент своего появления, сразу дав себе весьма точную характеристику. Это те духовные силы, что проявляются как скептицизм и недоверие, критичность и презрение, ядовитая ирония и убийственная насмешка. В крайнем и конечном своем проявлении дух зла - это все негативное, разрушение и уничтожение, мрак и вечное забвение. Мефистофель и переводится буквально как Властелин Тьмы.

Философское значение и роль в познании мефистофельского духа отрицания замечательно определил В. Г. Белинский:

«Сам же он отрицает для утверждения, разрушает для созидания: он наводит на человека сомнение не в действительности истины, как истины, красоты, как красоты, блага, как блага, но как этой истины, этой красоты, этого блага. Он не говорит, что истина, красота, благо - призраки, порожденные больным воображением человека, но говорит что иногда не все то истина, красота и благо, что считают за истину, красоту и благо. Если б он, этот демон отрицания, не признавал сам истины, как истины, что противопоставил бы он ей? Во имя чего стал бы он отрицать ее существование? Но он тем и странен, тем и могущ, что едва родит в вас сомнение в том, что доселе считали вы непреложною истиною, как уже кажет вам издалека идеал новой истины. И пока эта новая истина для вас только призрак, мечта, предположение, догадка, предчувствие, пока не сознали вы ее и не овладели ею, вы - добыча этого демона и должны узнать все муки неудовлетворяемого сомнения, всю пытку сомнения, все страдания безотрадного существования. Но в сущности это преблагонамеренный демон: если он и губит иногда людей, если и делает несчастными целые эпохи, то не иначе, как желая добра человечеству и всегда выручая его. Это демон движения, вечного обновления, вечного возрождения...».

- А кто он, объединяющий в себе враждующие силы: Фауст+Мефистофель?

- Человек, разорвавший тесный круг бесплодного бытия н смело устремившийся к свету познанья и деятельности. Длинную дорогу тяжких жизненных испытаний предстоит одолеть ему, но лишь на этом пути он обретет свое истинное счастье.

Фауст (входя)
Куда ж теперь?

Мефистофель
Куда стремишься ты душой.
Сначала в малый свет, потом в большой
С каким весельем, друг ты мой любезный,
Ты просмакуешь этот курс полезный!

Продолжение
  1. Звезда Гете
  2. Ключ к загадке
  3. Духовный исток
  4. "Ночь"
  5. Молния озарения
  6. Свет малый
  7. Свет большой
  8. Мефистофельское отрицание
  9. Фаустовское откровение
  10. Внешняя действительность
  11. Высший миг
  12. "Фауст" в России
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]
Р Е К Л А М А