ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

ProtoS7 -> "Тайна Гения" -> Глава 8.

"Тайна Гения"

Глава 8.

Мефистофельское отрицание

Круг третий. Начинается он, как и два предыдущие, в монастыре, в прежней келье, ставшей для Фауста «кабинетом внутренней жизни». Именно здесь свершаются узловые события, характеризующие новые этапы духовного роста индивида.

- Сегодня после обеда, - записал Эккерман 6 декабря 1829 года в своем дневнике, - Гете прочитал мне первую сцену второго акта Фауста. Впечатление было очень сильное, и я чувствовал себя глубоко счастливым. Мы опять перенесены в комнату ученых занятий Фауста, и Мефистофель находит все на старом месте, - там, где оно было оставлено в первом действии первой части. Он снимает с крючка старую докторскую мантию Фауста; тысячи молей и других насекомых разлетаются из нее во все стороны и, рассказывая о том, куда они опять прячутся, Мефистофель дает нам ясное представление о предметах, находящихся в комнате.

Да, мало что изменилось здесь: лишь помутнели мозаичные стекла, и стало больше пыли, паутины, сверчков, букашек.


На месте даже и перо лежит,
Которым Фауст, душу продавая,
Дал дьяволу свою расписку в том;
Вот даже крови капелька на нем еще видна...

Гете прочитал сцену до конца, а в заключение заметил:

- Замысел уже очень стар, в течение пятидесяти лет я размышлял об этом и потому у меня накопилось так много материала, что теперь трудность операции заключается в отборе и изъятии лишнего. Да, вся вторая часть была действительно задумана так давно, и если я начал писать ее только теперь, то от этого вещь может только выиграть. Я подобен человеку, который в юности имел много денег в мелком серебре и медной монете и в течение всей своей жизни старался разменивать эти деньги на более полноценные монеты, так что в конце концов его юношеское состояние оказалось в чистом золоте.

Но перемены все-таки есть, и они существенны. Фауста, в котором едва пробудилось самосознание, увлек из кабинета враг и коварный искуситель - Мефистофель. А принес его сюда тоже Мефистофель - испытанный помощник и собеседник.

Теперь Фауст стал духовно развитым человеком. В малом и большом свете он накопил золотые сокровища жизненного опыта. Благодаря активной деятельности развились в полной мере все его природные задатки – внимание, созерцание, представление, воображение. Феноменальная память и безудержная фантазия одухотворили все его существо. Образное мышление Фауста настолько сильно и живо, что даже видения героев древнейшего эпоса обретают в его глазах осязательность реальных лиц. Все духовные качества свидетельствуют о том, что «самосознание» героя достигло стадии «разума». Однако трагическая любовь, заботы городской жизни и нескончаемые дворцовые интриги не только многому научили, умудрили и сблизили Фауста+Мефистофеля. Полярные братья поняли, что однажды вызванный образ прекрасной Елены грубой силой не удержать, что мощь первого откровения «разума» легко угасает.

И здесь следует учесть гегелевскую мысль, что «Термин разум в данном случае имеет лишь смысл первоначально еще только абстрактного, или формального, единства самосознания со своим объектом». Этот формализм фаустовского разума (на данном этапе) обусловлен тем, что вместе с Мефистофелем герой занимался делами, чуждыми его натуре, его сокровенной мечте. Даже первая любовь к Гретхен была вызвана чувством земным, а возвышенным идеалом оставалась Елена. И в городской суете, и при дворе императора Фауст выполнял чужую волю, приказы сановников, хотя и стремился согласовать их со своими желаниями. Фауст+Мефистофель делали все точно и правильно, но не по собственной инициативе, без осмысленной целеустремленности.

Все это говорит о том, что сложилась лишь «форма разума», еще лишенная истинного субъективного содержания. И чтобы обрести эту внутреннюю духовность, воспламенить в голове новую творческую идею, необходимо одолеть трудный путь познания. «И только если истинное содержание становится для меня предметным, моя интеллигенция получает в конкретном смысле значение разума».

Интеллигенция - это работающее мышление, живая мысль, в горниле которой рождается, созревает и обрабатывается дивный плод разума - новая идея. Когда изначальное понятие прояснится настолько, что станет совершенно очевидным, почти осязаемо конкретным, когда постигнутый идеал воплотится в словах, звуках, рисунках, материализуется в чертежах и предметах, то есть, когда новая идея проявится в жизни, тогда и формализм разума будет преодолен, он возвысится до истины и полноты.

Гегель в своих трактатах показывает, что формальный разум возвышается до своей истины – действительного разума, по всеобщему закону отрицания отрицания. Это двойное отрицание есть абсолютное отрицание, в ходе которого отбрасывается и гибнет все излишнее и безобразное, а снимается и возвышается все ценное, и в горниле противоречий рождается новое понятие, идея, которая живет, развивается, все ярче раскрывая свое богатое содержание.

Об этом приходится говорить потому, что весь второй Акт построен по принципу абсолютного отрицания. При этом:

А. 1-е отрицание: сцены - «Тесная комната» и «Лаборатория в средневековом стиле».

В. Борьба или переход.

С. 2-е отрицание: сцена - «Классическая Вальпургиева ночь».

Следует также учитывать, что каждое отрицание (и 1-е, и 2-е), в свою очередь, абсолютны и тоже подразделяется по принципу отрицания отрицания. Стало быть, вполне справедливо разделить:

а. 1-е отрицание: «Тесная комната».

в. Борьба или переход.

с. 2-е отрицание: «Лаборатория в средневековом стиле».

Логическая структура гегелевской «триады» отчетливо проявляется в каждой завершенной сцене. «Триада» воплощает ведь само существо, важнейшие этапы духовного становления. Какие же изменения произойдут в самосознании главного героя?

Гегель утверждает, что формально разумный индивид станет истинно разумным, если он самостоятельно усвоит философские науки, разовьет логическое мышление и речь. Это 1-е отрицание (а - в - с), в котором преодолена заурядность и сформирован Теоретический дух. Человек, уяснивший диалектику, овладевший новым понятием, высокой идеей, словно от сна пробуждается к активной жизнедеятельности, его понятийное мышление «само себя определяет к воле».

Пытливая, одухотворенная мысль стремится постичь всю историю и культуру человечества, овладеть богатейшим наследием минувших веков. И в этом страстном желании все познать, переосмыслить, опираясь на свою мировоззренческую концепцию, во 2-м отрицании формируется Практический дух.

В формальном разуме эти две духовные силы еще неразвиты и разобщены. Нередко они развиваются односторонне. Но гармонический духовный рост укрепляет и сближает Теоретика и Практика, а в действительном единстве своем Теоретический дух и Практический дух образуют более высокое качество разума - Свободный дух.

Обратимся ко второму акту драмы. В схеме второй части от 1816 года сам Гете не оставил никакого следа того содержания, которое вложено во второе действие. Сохранилась лишь запись: «Бесконечное стремление Фауста к познанной, наконец, высшей красоте». Но эти слова и говорят об откровении, когда разум раскрывает свою сокровенность, когда одержимый своей идеей человек устремляется к высокой цели. Логика сюжета второго акта в художественной форме воспроизводит закон абсолютного отрицания.

Каким образом формируется Теоретический дух?

А - а. Первое отрицание.

В тесной комнате с высокими сводами, в готическом стиле дремлет в сладких грезах Фауст-Мудрец, он пассивен. Зато активен Мефистофель-Критик, он внимательно анализирует обретенные познания, переосмысливает действительность.

Вопросы мировоззренческие неизбежно встают перед мыслящим человеком. В чем смысл жизни? К чему стремиться, чтобы не терять понапрасну исчезающих мгновений? Ведь неумолимо надвигается грозное Ничто... Ответить на них самому себе помогает философия. Мы видим, как Фауст+Мефистофель вначале третьего жизненного круга серьезно занялись самоанализом.

Здесь следует вспомнить, что в образе героя Гете воплотил духовные силы всего человечества. Этим определяются и масштабы его познания: он как бы «...усвоил и переработал все, что было ценного в более чем двухтысячелетнем развитии человеческой мысли и культуры».

«Здоровый самоанализ» при научном познании, свидетельствует Гете, приносит только пользу и лучшее средство самоконтроля - пристально вглядываться в окружающих, «чтобы на них и в них, как в зеркалах, лучше уяснить самого себя и свой внутренний мир». Всматриваясь в череду великолепных картин - Кабинет и Лаборатория, - мы видим как по-мефистофельски критически усваивает индивид различные философские учения.

Вот на призывный звон Мефистофеля, надевшего плащ Фауста, по длинному темному коридору в кабинет является насмерть перепуганный Никодим. Он по-прежнему вечный студент Вагнера.

Мефистофель
О да, вас помню я!
Вы все студент, хотя и поседелый,
Обросший мхом! Так точно век свой целый
Ученый муж корпит, своим трудом
Весь поглощен, - не может он иначе!
Так понемножку карточный свой дом
Он созидает; да еще притом,
Хотя б владел великим он умом,
Он до конца не справится с задачей.
Но ваш учитель - вот кто молодец!
Почтенный доктор Вагнер, всем известный,
В ученом мире первый он мудрец,
Авторитет имеет повсеместный.
Один в себе вместил все знанья он
И ежедневно мудрость умножает.
Зато его, сойдясь со всех сторон,
Рой жаждущих познанья окружает.
Он с кафедры один свет яркий льет;
Как Петр святой, ключами он владеет.
Что в небесах, что на земле живет –
Все знает он, все объяснить умеет.
Всех мудрецов он славу посрамил,
Сияет он, блестит необычайно.
Он то открыл, что для других есть тайна,
И даже имя Фауста затмил!

Мефистофель убеждается, что голова фамулуса набита мешаниной от религии, схоластики, обрывков идеализма. Бог и Черт, Монарх и Ученый - авторитеты для него непререкаемые, ибо до мозга костей он покорный догматик. Сомненья и поиск, порывы души и взлет мысли ему неведомы, а главная способность его – твердая и безграничная вера в застарелые и бесплодные теории. Но эпоха бездумного доверия внешним авторитетам уже миновала. Уходит Никодим.

И снова торопливые шаги по коридору. Ба! Знакомый школяр, но как изменился - напыщен, дерзок и самоуверен, говорит с апломбом, ибо теперь он бакалавр.

Бакалавр
Да, вот признанье юности святое!
Мир не существовал, пока он мной
Не создан был; я солнце золотое
Призвал восстать из зыби водяной;
С тех пор как я живу, стал месяц ясный
Вокруг земли свершать свой бег прекрасный...
…………………………………………………………
Я голос духа слушаю природный,
Иду, куда свет внутренний влечет,
Иду, восторга полный! Предо мною
Свет впереди, мрак - за моей спиною!

Типичный субъективный идеалист, Бакалавр вроде бы деятелен, целеустремлен, но не подозревает юнец, что идти ему просто-напросто некуда: весь мир ограничен и умещается в его разгоряченной голове, а вокруг мрачная пустота... Этот сумбур и бред, по мнению Мефистофеля, -хмель молодости. Пройдет год-два, и обманчивые иллюзии исчезнут. «Как ни нелепо наше сусло бродит, - в конце концов является вино». А пока - пусть топчется идеалист на месте, жизнь и работа выправят ум. Эккерман однажды поинтересовался Бакалавром.

- Не подразумевали ли вы под ним определенную группу идеальных философов?

- Нет,  - сказал Гете, - в нем олицетворена та претенциозная самоуверенность, которая особенно свойственна юному возрасту...

Гете, по обыкновению, неохотно поясняет содержание драмы. Правда, иногда в спорах поэт высказывался определеннее. Когда Шопенгауэр однажды заявил, что Солнечная система - это наше представление, и света, если бы мы его не видели, не было бы нигде, Гете пристально взглянул на оппонента глазами Юпитера и сказал: «Нет, вас не было бы, если бы свет вас не озарял» . Поэт не разделял концепций субъективного идеализма, считая их неистинными и преходящими.

Господствовавшие философские теории уже не могут удовлетворить Критика и Мудреца. Над чем, однако, трудится коллега Вагнер?

А - в. Переход.

Переход из тесной готической комнаты в средневековую лабораторию знаменует собой не простую смену декораций. Здесь начинается разрыв с пустым теоретизированием, происходит обращение к эксперименту, практике. Мефистофель присоединяется к Вагнеру в самый критический миг: ученый муж творит в колбе искусственного человечка. Критик помогает рассудительному догматику успешно исполнить творческий акт.

А - с. Второе отрицание.

 Действие происходит в лаборатории Вагнера.

В среду, 16 декабря 1829года, Эккерман обстоятельно записал в дневнике: «Сегодня после обеда Гете читал мне вторую сцену второго акта Фауста, где Мефистофель посещает Вагнера, в то время как тот пытается путем химического искусства создать человека. Опыт удается, Гомункулус появляется в колбе виде светящегося существа и тотчас же начинает действовать. Вопросы Вагнера о непостижимых вещах он отклоняет: рассуждения - не его сфера; он хочет действовать и ближайшим объектом его деятельности является наш герой, Фауст, который в своем парализованном состоянии нуждается в высшей помощи. Как существо, для которого настоящее насквозь прозрачно и ясно, гомункулус читает в душе спящего Фауста, который в это время очарован прекрасным сном и видит в прелестной местности купающуюся Леду и подплывающего к ней лебедя. Когда Гомункулус рассказывает этот сон, перед нашими глазами встает чарующая картина. Но Мефистофель ничего этого не видит, и Гомункулус высмеивает его

 

- Вообще, - сказал Гете, - вы заметите, что Мефистофель оказывается в невыгодном положении по сравнению с гомункулусом, который не уступает ему в ясности взгляда, но далеко превосходит в стремлении к красоте и плодотворной деятельности. Впрочем, он называет его двоюродным братцем; и в самом деле, такие духовные существа, как гомункулус, которые еще не омрачены и не ограничены законченным воплощением в человека, можно причислить к демонам, и потому между ним и Мефистофелем существует некоторое родство.

- Действительно, - сказал я, - здесь Мефистофель кажется занимающим еще низшую ступень; однако мне невольно напрашивается мысль, что он должен был тайно содействовать возникновению гомункулуса; ведь, как мы знаем его до сих пор, и как он представляет себя по отношению к Елене, он есть существо, действующее всегда тайно. Тем самым он в целом поднимается над гомункулусом и в сознании своего превосходства может спокойно допустить превосходство гомункулуса в отдельных случаях.

- Вы совершенно правильно поняли отношение, - сказал Гете, - это так и есть, и я даже думал о том. Не следует ли Мефистофелю, когда он входит к Вагнеру и когда гомункулус еще не закончен, сказать несколько стихов, которыми он высказал бы свою причастность к делу, так что для читателя это стало бы вполне ясно. - Это не повредило бы, - сказал я, - но намек на это уже есть; ведь Мефистофель заканчивает сцену словами:

 Зависим мы, в конце концов,
От тех, кто наши же творенья.


- Вы правы, - сказал Гете, - для внимательного читателя этого почти достаточно...»

Профессор Вагнер в своей лаборатории с помощью Мефистофеля создает Гомункула.
Фауст предается грезам в дальней комнате.

Рис. М. Ретша.

Да, близкое родство Мефистофеля с Гомункулом заметно и оно закономерно: лишь сильный, активный дух отрицания возвышает сознание до разума, развивает понятийное, иначе - чистое мышление. Н. Г. Чернышевский очень верно обрисовал эти «братские узы».

«Чистый дух (то есть, по смыслу Гете, выражение разума) предчувствует, что человеку (Фаусту) должно достичь истины и добра силою отрицания, безграничного сомнения. С отрицанием, скептицизмом разум не враждебен: напротив, скепсис служит целям, приводя человека путем колебаний к чистым и ясным убеждениям».

Гомункул - существо удивительное. Крохотный светящийся человечек в стеклянной колбе. Бестелесен, но говорит умно, складно, прекрасно знает прошлое, проницает настоящее, провидит будущее. Мысль лучезарного джина быстра и гибка, ему ведомо ЧТО и КАК надо делать, а главное, - он преисполнен страстного желания трудиться.

Я существую, деятельным быть
Я должен; рад к работе приступить.

Невольно хочется воскликнуть вместе с Холодковским:

- Что выражает собою Гомункул? Зачем поставила его на пути Фауста фантазия Гете?

Впрочем, переводчик попытался объяснить загадку. «Гомункулус, - писал он, - порожденный алхимической мудростью Вагнера, не живет, но рассуждает, мыслит, разговаривает, продолжая оставаться в колбе. Он не человек, не живое существо, но фантастически символизированная, абстрактная идея творящей человечности».

Да, Гомункул - образ символический. Но это не пустая абстракция, не авторская причуда, а конкретная в себе духовная субстанция, несущая огромную смысловую нагрузку.

Фридрих Энгельс, защищая Гете от хулы и хвалы эпигонов, саркастически заметил, что критиканствующий Грюн превратил великого поэта в «диалектического человека», в этакого «двоюродного брата» Гомункула, что выплавлен был в тигле, а не порожден от мужчины и женщины, и потому лишен жизнерадостности, плоти и крови. Острая ирония Энгельса подчеркивает и существенный момент гетевской аллегории: Гомункул - символический образ диалектики. Овладение лучезарным духом знаменует, что Фауст достиг высшей точки в теоретическом познании и стал мыслителем-диалектиком.

«Люди мыслили диалектически задолго до того, как узнали, что такое диалектика, точно так же, как они говорили прозой задолго до того, как появилось слово «проза». Закон отрицания отрицания, который осуществляется бессознательно в природе и истории и, пока не познан, бессознательно так же в наших головах - этот закон был Гегелем лишь впервые резко сформулирован».

Столь же выразительно и тоже впервые сформулировал этот закон великий Гете, правда, не в понятийной, а в поэтической форме. Изучая философию критически, Мефистофель+Фауст постигает и всеобщий закон движения материи, общества, истории, мышления - диалектику. Вершина Теоретического духа - познание принципа отрицания отрицания. Этот закон абсолютного отрицания понимается здесь как «логическая идея».

Отныне индивид в бесконечном многообразии, в нескончаемых процессах развития хорошо видит закономерное единство природы. Знание диалектики сразу становится могучим средством в дальнейшем познании и преобразовании природной и социальной среды. Закон отрицания отрицания, используемый в общественной практике, - это диалектический метод. «Метод есть поэтому не только высшая сила или, вернее, единственная и абсолютная сила разума, но и высшее и единственное его побуждение обрести и познать самого себя во всем через самого себя».

Таким образом, Гомункул - символ высшей теоретической силы разума, которая развивается при освоении индивидом диалектической логики. Диалектика становится средством дальнейшего познания, главным методом преобразования действительности, «ибо метод есть осознание формы внутреннего самодвижения ее содержания».

Известно, что логика мышления всегда проявляется в речи, выразительной, точной, лаконичной. Произнесенное слово, будучи внешним выражением мысли, сразу и навсегда исчезает, но ясно высказанная идея сохраняется. Образные суждения, умозаключения сильно впечатляют своей яркостью, строгой доказательностью, логичность убеждает в истинности и побуждает к действию.

Говоря о логосе-слове, Поэт и Философ словно меняются местами. В стихах Гете раскрывается философская глубина мысли, а темная обычно проза Гегеля обретает светлое поэтическое звучание. Удивительный факт, но гегелевская характеристика логической речи полностью, почти дословно совпадает с обликом Гомункула. Нетрудно убедиться, что гетевский Гомункул - это и есть «речь, орудие разума, дитя интеллигентного существа. Субстанция речи подобна ребенку, самая неопределенная, самая отрицательная и в высшей степени бесполая, и во имя своей абсолютной нежности и прозрачности способна на все формы: ее реальность полностью поглощена идеальностью, и в то же время она индивидуализирована; она имеет форму, или реальность, она есть субъект, для себя сущее».

Человек разумный - значит думающий и говорящий логично, умеющий умозаключать, доказательно и красиво излагать свои мысли. Критический разум Фауста становится теоретическим духом именно благодаря настойчивости, неустанному стремлению к знанию. Он углубил и широко развил свои природные задатки. Потому что «...теоретическое мышление является прирожденным свойством только в виде способности. Эта способность должна быть развита, усовершенствована, а для этого не существует до сих пор никакого иного средства, кроме изучения всей предшествующей философии».

Показательно, что критическое усвоение Мефистофелем философских учений и сотворение Гомункула происходило, когда Фауст пребывал в глубоком сне. Мудрецу грезится удивительный сон. В красочных видениях оживает древнегреческий миф о Леде. Красавицей Ледой овладевает Зевс, принявший обличье Лебедя. Леда впоследствии родила двойню - мальчиика и девочку Елену. О ней, прекраснейшей, днем и ночью мечтает Фауст.

Параллельные картины наделены очень глубоким психологическим смыслом. Они раскрывают полярные свойства разума: сухой рационализм логики противостоит яркой иррациональной мечте. Внешне эти противоположности проявляются как бодрствование Мефистофеля и сон Фауста. Чтобы в полной мере раскрылись духовные потенции индивида, активность и пассивность должны объединиться.

Магическая сцена, когда колба с Гомункулом выскальзывает из рук Вагнера и начинает кружить над Фаустом, освещая спящего Мудреца, знаменует самый первый момент этого единения. Гомункул видит счастливые грезы Фауста, его проницательность беспредельна. Здесь самое начало слова и дела, Теоретический дух устремляется к практическим деяниям. Тем самым подводится черта под 2-м отрицанием (с), стало быть, полностью свершился цикл абсолютного отрицания (а - в - с).

Интересен исторический факт, который просматривается в сцене перехода Гомункула от «папеньки» Вагнера к Фаусту. Переход как бы разграничивает вклад Прафеномена и Абсолюта в теорию познания.

Именно Гегель создал целостную систему диалектической логики, им «впервые резко сформулирован» был закон отрицания отрицания. Вагнер в Лаборатории в определенной мере олицетворяет и лучшую профессуру той эпохи. Поэт прозрачно намекает на конкретную личность. Любопытно, что Гете без каких-либо свидетельств о побудительных мотивах, набросал план этого акта в 1816 году, когда Гегель завершил публикацию «Науки логики». Вполне вероятно, что Поэт использовал некоторые теоретические положения Философа. И не только. Поэтическими средствами Гете развивает и углубляет диалектику логоса. Сближение Гомункула с Фаустом знаменует качественный скачок в становлении разума: плод изощренной и длительной работы вагнеровского рассудка - диалектика, творческая идея должна стать сокровенным истоком активной деятельности. Теоретический дух воплощается в духе Практическом, Теоретик становится Практиком.

Философское самообразование, пробуждая мыслящего Теоретика, приводит к односторонности развития. Чтобы преодолеть ее, необходимо сформировать Практический дух - познать исторический опыт и культуру человечества.

«Классическая Вальпургиева ночь» - сцена сложная и самая загадочная. Аллегорические картины раскрывают противоречивый процесс становления Практика, который теперь уже целеустремленно стремится к высшей красоте. Причем, фаустовская страсть овладеть культурно-историческими ценностями абсолютна: пронизывая толщу веков и громаду пространств, его мысль охватывает все страны и проницает колыбель цивилизации - Древнюю Грецию. Здесь начиналась заря человечества, детство разума - науки и культуры. Потому что «Нормальными детьми были греки. Обаяние, которым обладает для нас их искусство, не находится в противоречии с той неразвитой общественной ступенью, на которой оно выросло»

 

Следует отметить, что сюжетная линия продолжает разворачиваться по закону отрицания отрицания. Если сцены, где сформировался Теоретический дух, выражают первое отрицание (А), которое само по себе есть абсолютное отрицание (а-в-с), то кульминация, переход к следующему этапу (В) и собственно второе отрицание (С) - это уже «Классическая Вальпургиева ночь». В таком плане полностью разгадывается смысл картин, в которых развивается Практический дух.

В. Первые строки сцены словно воссоздают картину всеобщей Истории, - поле битвы, таков главный след, оставленный чередой веков. Несть числа широким полям, где лилась кровь воинов, граждан и рабов за власть или свободу, на которых потом подолгу белели людские кости.

Увы, как часто это повторяется
И повторяться будет!

Так говорит сурово-скорбная прорицательница Эрхито, одиноко бредущая во мраке ночи по страшному Фарсальскому полю. Здесь, 9 августа 48 года до нашей эры, произошла жестокая битва, потрясшая воображение древних. Это она, старая колдунья, предсказала славному Помпею полное поражение и угадала: пятнадцать тысяч воинов его пали смертью храбрых и еще двадцать четыре тысячи полонил счастливый победитель - Юлий Цезарь. Погибла республика, утвердилась в Риме власть императора. Многое знает Эрхито - немой призрак Истории, но поведать о былом и будущем не хочет: живущие пусть сами постигают правду о минувших эпохах и державных делах. Печальным, но правдивым памятником всем войнам лежит в глубине тысячелетий пустое Фарсальское поле.

Ведомые Гомункулом сюда и приземляются Фауст и Мефистофель. Еще издали, завидев воздухоплавателей, удаляется восвояси старая Эрхито. Ей нечего рассказывать незваным пришельцам, - толщу веков проникает «лишь дух Практический, который сам должен воссоздать живой образ прошлых времен.

- Но как постигнуть жизнь древних, их науку, культуру? Ведь изменились не только условия жизни, коренные перемены произошли в самом сознании людей. Человек ныне мудр, а был - дитя. Чтобы мудрец смог понять духовный мир ребенка, ему надо вернуть себе детское восприятие.

Гете учитывает этот момент: едва приземлившись, триумвират распадается - Мефистофель, Фауст и Гомункул расходятся.

По одиночке мы к огням пойдем,
Своих пусть каждый ищет приключений.

Подчеркивая это разобщение Гете говорил Эккерману, что «...классическая Вальпургиева ночь носит определенно республиканский характер; здесь все стоят рядом, один значит столько же, сколько и другой, отсутствует всякая субординация и каждый заботится только о себе».

Для разума это означает, что Он распался на независимые духовные субстанции, утратил способность анализировать, обобщать, находить логические связи. Ум человека, теперь не в силах составить правильных представлений об окружающем мире, он низведен до наивной детской созерцательности, до непосредственных ощущений. С этого исходного уровня начинает возвышаться Практический дух, становление которого во втором отрицании (С) также является абсолютным (а-в-с).

Чтобы создать эффект чудесного восприятия, Гете мастерски мистифицирует текст. Он заставляет нас представлять мир таким, каким виделся он Мифотворцам древней Эллады. Что же происходит? Мироощущение их нам кажется тягостным парадоксальным сном. Эпоха человеческого детства, куда мы вдруг перенеслись, поражает фантастичностью, хаосом, в загадочно-причудливых эпизодах и картинах мы не видим смыслам, логики, ничего разумного.

«Мы чувствуем, что странствуем посреди, каких-то задач. Сами по себе эти создания нас не привлекают, непосредственное созерцание их не доставляет нам удовольствия и не удовлетворяет нас; они сами как бы требуют от нас, чтобы мы перешагнули через них и пошли дальше, к их смыслу, который есть нечто более широкое, более глубокое, чем эти образы».

- Но стоит ли искать смысл в этой мифологической кутерьме? Наш рациональный ум гневно отвергает неестественный сумбур «Классической Вальпургиевой ночи»... Прислушаемся, однако, еще раз к словам Гегеля: «...если древние, создавая свою мифологию, и не думали о том, что мы теперь в ней видим, то из этого еще отнюдь не следует, что их представления в себе не являются символами и что мы не должны их считать таковыми. В ту эпоху, когда народы создавали свои мифы, они жили поэзией и потому осознавали свои самые внутренние и глубокие переживания не в форме мысли, а в образах фантазии, не отрывая общих абстрактных представлений от конкретных образцов».

Скажем сразу: надо пытаться извлекать из мифологической тайнописи философский смысл. Работа эта подобна конструкторской, когда по трем проекциям мысленно воспроизводят сооружение в полном объеме и красоте. Пытаясь силой воображения возвысить миросозерцание, мифологию древних до наших представлений и понятий, мы не только активно усваиваем культурное наследие, но и развиваем свой собственный Практический дух.

- Как в этом убедиться? Очередная гегелевская триада подобно волшебному фонарю, высвечивает строгую логичность в поэтической кутерьме «Классической Вальпургиевой ночи».

Перенесемся и мы на берега священного Пенея, великой реки движения и жизни. Она имеет верховье - знак начала жизненного пути, есть у нее нижнее течение, где свежие, сильные струн притоков умножают могущество реки, и есть устье, где впадает полноводный поток в морскую бухту. Нет лишь у Пеней конца, как нет его у жизни и движения, образующих вечный океан людских деяний. Вот улетел, звеня и светясь, смелый Гомункул. Подобно Антею, ощутив прилив сил и бодрости от соприкосновения с древней землей, ушел искать свою долю Фауст.

С-а. Один Мефистофель надолго застрял в верховьях Пенея, - дух отрицания первым начинает познавать окружающий мир. Что узрел он, оглядевшись? Грифоны, огромные муравьи, множество страшных чудовищ... Стараясь скрыть презрение ко всему античному, Мефистофель бесцеремонно расселся между сфинксами. Такое поведение вполне оправдано, поскольку здесь Черт - воплощение самонадеянного типа с негативными задатками и похотливыми склонностями.

Сфинкс - нелепое на первый взгляд чудовище с лицом девы воплощает собой все основные атрибуты науки. А весь миф о том, как Эдип отгадывает загадку Сфинкса, свидетельствует, по мнению Ф. Бэкона, - «О науке, и в особенности, о ее связи с практикой. В самом деле, вовсе не абсурдно называть науку чудовищем, ибо у невежд и просто неосведомленных людей она вызывает удивление. Она многообразна по своему виду и облику, ибо предмет науки бесконечно многообразен: женское лицо и голос указывают на изящество и словоохотливость; крылья даны ей потому, что знания и открытия мгновенно распространяются и разлетаются по свету, ибо передача знания подобна бурно вспыхнувшему пламени, зажженному от другого пламени. Очень глубокий смысл содержит и упоминание об острых кривых когтях, ибо аксиомы и доказательства науки проникают в ум, захватывают его и держат так крепко, что он не может ни двинуться, ни вырваться, о чем говорил и святой мудрец: «Слова мудрецов подобны шипам и, как гвозди, глубоко вонзенные». Всякое же знание представляется нам расположившимся на крутых и высоких горах, ибо, будучи явлением возвышенным, оно по праву рассматривается помещенным где-то высоко наверху...»

Три самых простых вопроса задает Сфинкс - не смог ответить на них Мефистофель. Но сущность духа отрицания прояснилась: он первый среди тех, кто с презрением относится к наукам и делу; он безразличен к своему имени и даже не задумывался, почему его часто величают старым лжецом; далекие звезды, как и все возвышенное, его не влекут и не волнуют... И все-таки, уподобляясь аспиранту, что выпрашивает тему будущей своей диссертации, Мефистофель самонадеянно требует задать ему загадку.

Наука-Сфинкс терпелива и снисходительна. Желая образумить пустого гордеца, она задает ему вопрос-подсказку:
- Что это за сила злая, нужная праведному, чтобы в борьбе овладеть ей, а неправедному - чтобы ей покориться?

Увы, Мефистофель даже не пытается вникнуть в смысл загадки, да и не ведомо Диаволу самопознание, он весь - искушение и соблазн. А вот дерзить, хвастаться своими когтями-способностями он умеет. Даже райское пение Сирен-соблазнительниц не волнует Черта, ибо нет у него сердечных желаний, нет ни к чему интереса и склонностей. Лишь тепло мягких грив Сфинксов он ощущает, ему уютно и не хочется шевелиться.

Таково отрицательное начало на жизненном пути - негативный Практический дух.

Фауст, вдруг объявившийся у верхнего Пенея, ведет себя иначе. Он припоминает древние сказания, понимает образный язык. Вот Сфинкс, перед которым стоял Эдип; Сирены, что сладкоголосым пением мучили Улисса; вон Грифы - символ мудрости и стражи добытых знаний; колоссальные Муравьи, кропотливо собирающие повсюду крупицы золотого опыта; здесь же Аримаспы, спутники Грифов-хранителей и первые расхитители научных, сокровищ, - все это знакомо любознательному Фаусту, ко всему он относится уважительно и заинтересованно. Преисполненный восторга и восхищения Фауст признается: «Я в безобразном всюду замечаю Великого прекрасные черты».

Примечательно: он первым задает вопрос Сфинкс - Науке, пытаясь выяснить хоть что-нибудь о Елене-красе. Но бессилен Сфинкс, ведь Научное знание родилось позднее представлений людей о Героическом и Прекрасном, а потому ничего достоверного не может она сообщить о судьбе Елены. Зато Сфинкс-Наука дает нравоучительный совет, которым Фауст незамедлительно воспользовался: избегать Сирен - искуса наслаждений и найти кентавра Хирона, который наставит, как вести себя, чтобы повстречать прекрасную Елену.

Вся картина ясно говорит нам: научное знание (Теоретический дух) - это лишь основа духовного развития, а понятия о высших идеалах - о Героическом и Прекрасном формируются посредством нравственного воспитания и духовно-практической деятельности индивида. Так выражено положительное начало на жизненном пути - истоки позитивного Практического духа.

Полярные начала в жизни, практике, как утверждает Гегель, предопределяют противоположные линии духовного развития. Негативный комплекс толкает индивида на низменный путь, когда мелкие, случайные, своекорыстные интересы преобладают, разрастаются и приводят его к бесславному и безвестному концу. Позитивный комплекс, наоборот, позволяет личности, сознательно стремящейся к избранной цели, добиться успеха в жизни, испытать счастье творчества и насладиться плодами своего труда.

Полную аналогию этой схемы мы видим и у Гете, - сцена «У Нижнего Пенея» - это светлый фаустовский жизненный путь; сцена «У верховьев Пенен, как прежде» - темные мефистофельские блуждания.

Последуем же за Фаустом.

Не задерживаясь долго возле Сфинксов, он сразу уходит искать Елену. В глубоком очаровании шагает Фауст вдоль берега Пенея, вслушиваясь в плеск волн, шепоток тростника, ласковое пение нимф. Перед глазами его, словно наяву, возникают восхитительные видения... Вот тихий пруд, стыдливые девы играют в светлой воде...

Всматриваясь в прелестную картину, мы вспоминаем, что уже видели ее. Подобный сон разгадал Гомункул, когда кружил над спящим Фаустом. Малютка своим первым деянием как бы увенчал сновидение-мечту, придал неясному вожделению логическую направленность к прекрасному в жизни. А до этого поход к «матерям» - мощная вспышка воображения словно вызвала из небытия Елену и Париса, их реальность представилась так зримо, осязаемо, что захотелось коснуться рукой... Помнится, и в глубинах подсознания мелькал в зеркальце образ Прекрасной. Прослеживая рост сокровенного чувства, мы видим, как оно расцветает, крепнет, становится особенностью характера Фауста. Эти особые влечения и склонности, свидетельствует Гегель, и направляют волевые усилия, поступки индивида к заветной цели.

Довольно бы, казалось, взгляду,
Любуясь, здесь найти отраду, -
Но дальше все влечет мечта:
Где скрыта в глубине беседки
Царицы дивной красота.

Фауст идет вперед, и встреча с Хироном не случайна для него, а закономерна.

Фауст и кентавр Хирон

Рис. М. Ретша.

Мудрый педагог, каким выведен в поэме и мифах кентавр Хирон, помогает одолевать трудности пути и наставляет седока, заботливо формирует его представления о высших жизненных идеалах - Героическом и Прекрасном. Именно под влиянием речей воспитателя Фауст делает решающий выбор:

Прекрасную, желанную сердечно!
К ней, только к ней я мыслями лечу
И без нее жить больше не хочу!

Хирон-педагог исполнил свой долг, привив способному ученику нравственно-эстетические принципы: гражданственность, страстное желание найти в мире Прекрасное. Он привозит седока к Манто, старухе- прорицательнице, которая и направляет Фауста вглубь подземного мира, где царствует Персефона. Поход его, конечно, темен, труден и полон опасностей. Но стремление к прекрасному - главная Особенность его характера, сокровенная и ясная цель: найти Елену и вывести ее из мрака заточения на белый свет.

«Эта особенность моего внутреннего существа составляет мой рок: ибо она есть тот оракул, от изречения которого зависят все решения индивидуума; она образует собой то объективное, что обнаруживает свое значение, исход из внутреннего существа характера». Старая Манто, гадалка, предсказания которой в равной мере сулят успех и неудачу, олицетворяет здесь рок, своеобразие фаустовых склонностей. И, конечно. Манто-подсказчица будет сопровождать смельчака в пути, полном невзгод и случайностей. Но риск отважных - залог триумфа. Одобряет она неистовую увлеченность: «Кто к невозможному стремится, Люблю того».

Важным обстоятельством является и то, что прорицательница Манто пребывала в «священном храме». Святилище у древних - средоточие божественной мудрости. Именно к храму Наук примчал Фауста Хирон-воспитатель и здесь распрощался. Познавший всю мудрость истории далее действует сам.

И Фауст уходит под землю. В своем могущественном порыве он бесконечно превосходит Антея: тому лишь возвращала силы Земля; Фауст же целиком приобщается к «той богатой, плодотворной, мощной подземной силе, от которой произрастает все, что существует на земле, и в которую все возвращается снова»

- А как обстоят дела у Мефистофеля? Черт засиделся возле Сфинксов. Но уют и тепло обманчивы. Вот появилась вдалеке стая Стимфалид, огромных птиц с медными крыльями, острыми когтями и страшными клювами. Это тяжелые проблемы Практики надвигаются на пытливую Науку.

Жизнь - верховный экзаменатор. Вопросы и задачи, что она ставит, много труднее препятствий теоретических. А потому и Сфинкс - эта бескомпромиссная Наука-Практика беспощадна ко всем и требует одного; чтобы каждый стремился к цели и самостоятельно думал, решал, действовал. «Вот тогда-то загадки становятся тягостными и страшными, чудовищно терзают и мучают человеческий ум, тянут его в разные стороны, буквально разрывают на части, если люди оказываются неспособными разрешить и разгадать их».

Мефистофель в смятении: ведь падающие перья чудовищных птиц поражают насмерть... И он уходит прочь от Науки. Дикий страх, боязнь трудностей жизни, практики гонят его с насиженного места. Лентяй и бездельник Мефистофель предается лишь страстям низменным, похотливо устремляясь за фессалийскими ведьмами. Распутство - основное его занятие.

Мефистофель

Дай, изловлю тебя, малютка...
Скользит, как ящерица! Жутко!
Коса - что гладкая змея!
Ну, ты, верзила, будь моя!
Ну, вот, я тирс схватил подмышки,
На нем - головка вроде шишки Кедровой!..
Вновь обманут я! Как быть тут?
Ну, набравшись духу,
Схвачу в последний раз толстуху,
Авось потешусь хоть на миг!
Дрябла как губка! Для Востока
Такие ценятся высоко...
Ай, лопнул мерзкий дождевик!

Ведя разгульный образ жизни, бросаясь из крайности в крайность, - свидетельствует и Гегель, - мы живем «как в мире ведьм, в котором нет никаких определенных фигур и всякая фигура исчезает под руками, внезапно превращается в противоположную или принимает преувеличенные размеры и лопается, когда надеешься, что вот-вот схватишь ее». Удивительно, однако стих Поэта вновь и вновь почти дословно совпадает с прозой Философа.

И в то время, когда Фауста мчал вперед Кентавр- воспитатель, Мефистофель кружил в потемках, предаваясь делишкам мелочным и никчемным. Заблудившись, он попадает в жизненный тупик.

Но где же я? Как тропку мне найти,
Где брел я? Нет проходу никуда мне!
Вперед я шел по гладкому пути,
Теперь же камень здесь торчит на камне!
Напрасно я то вверх, то вниз бреду...
Ну, как же сфинксов я опять найду?

Лишь в безвыходном положении Мефистофель задумывается, и сразу появляется Гомункул, олицетворяя этот проблеск мысли. Следуя за двумя философами, малютка-друг, как и обещал, прилетел на выручку. Но поздно. Самонадеянный, никому не доверяющий Мефистофель пренебрегает советом и помощью. Что же дальше? Новые невзгоды и потрясения вынуждают его скитаться и плутать, когда, наконец, в темной пещере блеснул ему желанный, хотя и тусклый огонек.

В холодном и мрачном подземелье там живут три Форкиды. Сестры имеют на всех один зуб и один глаз. С мерзкими страшилищами и поселяется Мефистофель, сливается с ними, принимая их облик, сущность и главные атрибуты - он зажмуривает один глаз и выставляет клык.

Форкиды, с которыми сроднился Мефистофель, отвратительные сестры с одним зубом и одним глазом на троих - это символ измены и предательства. Фрэнсис Бэкон отмечал, что символические образы глаза и зуба весьма точно выражают сущность предательства. «И этот глаз, и этот зуб могут быть представлены как общие, ибо то, что им удается узнать и выведать, переходит от одного... к другому. Единственный же зуб означает, что они кусают как бы одной пастью и поют одну и ту же песню...» Таким образом, сплетня, ложь, клевета и эгоизм становятся особенностью и главным содержанием мефистофельской натуры, а обретенные зуб и глаз ему нужны лишь для вероломства - «глаз, чтоб подглядывать, зуб, чтобы сеять слухи, раздувать ненависть и вызывать волнения среди людей».

Таков печальный финал движения по низменному жизненному пути: дух индивида не расцветает, обогащаясь культурно-историческими ценностями, а, сжимаясь, опустошается, он сгущает в себе лишь все черное и мелочное, грубое и безнравственное. Пораженные мефистофельской проказой «мстительные люди, скорее, ведут жизнь ведьм, которые, причиняя несчастья другим, и сами кончают несчастливо».

Подобно Фаусту, Мефистофель тоже исчезает в мире подземном. Но устремляется туда не спасать прекрасную Елену, а хочет спасти лишь себя, бежит в преисподнюю, где все безобразно, где муки воздаются грешникам за ложь и зло. Лишь, там, в геенне, он будет первым среди последних и самым страшным.

Мефистофель
От всех скрываясь я пойду
Теперь пугать чертей в аду.

С-в. Борьба стихий началась сразу, едва Фауст вместе с Манто уходит в глубину. Хор Сирен, воспевавший животворящие воды Эгейского моря, вдруг возвестил о вулканическом землетрясении.

Сирены:
Пенясь, волны вспять пустились,
Замутился их поток.
Грудь земли вокруг трясется.
Треснул берег и несется
Дым сквозь гравий и песок.
Убегайте прочь отсюда!
Всем враждебно это чудо!

Из глубин земли, где толкался и ворочался Сейсмос, созидая гору, страшные потрясения распространяются все шире и выше. (Заметим в скобках: в середине семидесятых годов ХХ века газеты много писали о землетрясениях, о трудностях, что встречаются в прогнозах подземных бурь. Ни теория смещения блоков земной коры, ни  контроль за электрическими и магнитными полями не гарантируют точность предсказаний. Перспективными оказались исследования по гидродинамическим предвестникам. Наблюдения на Курильских островах показали, что за семь–трое суток до землетрясения уровень воды в скважинах, которые бурились для получения пароводной смеси, медленно понижается, а за несколько часов до начала землетрясения – бурно нарастает. Этот метод позволил предсказывать, какой силы и когда произойдет землетрясение за 1-2 суток до его начала. Показательно, что за 150 лет до этого Гете писал: «Пенясь, волны вспять пустились…»)

Только Сфинксы стоят недвижно и прочно, спокойно взирают они на результат землетрясения, на возникшую неподалеку гору-скалу. С библейских времен образ горы олицетворял большое знание. Взобраться на высокую гору - значит овладеть этой мудростью. «Младая жизнь, младой народ!» расцветают на возникшей горе. Трудолюбивые муравьи изыскивают там сокровища. Работящие пигмеи возделывают каждый клочок земли, добывают металл, готовят стрелы и луки, чтобы истребить цапель. Нарастает напряжение, воинственные клики ивиковых журавлей призывают к защите и отмщению. Панорамная картина воспроизводит многоликие, умножающие трудности, угрозы, опасности, встающие на пути восходящего в гору, - на пути познания.

Но Мефистофель, как известно, оставался на равнине, развлекаясь с ламиями. Впрочем, он видел возникшую за ночь гору, но заблудился среди камней. Вызволил его из беды Гомункул, хотя и Мефистофель не остался в долгу, дав светящемуся человечку ценный совет.

Гомункул встречается с Мефистофелем, когда противоречия стихий достигли наибольшей остроты. Он признался, что движется по следу двух мудрецов, которым ясна «суть земного бытия». От них желает получить Гомункул совет, как поступить, чтобы возродиться к настоящей жизни. Наставление Мефистофеля выдержано в духе отрицания:

Не делая ошибок, полноты
Ума ты не достигнешь; если ты
Родиться хочешь, - собственным уменьем
Рождайся!

Не отвергая эту истину, Гомункул, однако, воспользовался и умным мнением мудрецов-философов. Он следует за Анаксагором и Фалесом, прислушиваясь к их стародавнему спору. Образ парящего в колбе человечка, излучающего свет, - это яркий символ Свободного духа. Согласно гегелевской диалектике он зарождается, вспыхивает в остром противоречии, в конфликте между духом Теоретическим и духом Практическим. Два теоретика - Фалес и Анаксагор рассуждают о возникновении жизни именно тогда, когда созидает сама природа, когда в разгаре практика стихий.

- Чем же занят Гомункул на земле Эллады? Малыш-диалектик свободно и легко плывет за двумя философами. Он сразу почувствовал душевное родство с ними. Ведь они опытные диалектики. «Древнегреческие философы были все прирожденными, стихийными диалектиками, и Аристотель, самая универсальная голова среди них, уже исследовал существеннейшие формы диалектического мышления».

Анаксагор и Фалес ведут принципиальный разговор, их мировоззренческие позиции противоположны.

Анаксагор: Вот этот холм огня воздвигла сила.
Фалес: Всегда лишь влага жизнь производила.

Огонь и вода - полярные силы природы. Гете сторонник взглядов Фалеса. Не в пример Анаксагору, Фалес не советует Гомункулу царствовать над горным враждующим людом. «Кто с малыми живет и малым занят, тот малые дела творит, с великими ж велик и малый станет». Аллегория прозрачна: хотя и огромны в горах сокровища, но довольствоваться лишь трудом полученными знаниями мало, надо стремиться к самому великому, к откровению. Всеобщему откровению благоприятствует живительная вода, а не огненная стихия.

Огонь - владыка войн, а не колыбель жизни. Об этом и свидетельствует сцена необыкновенного сраженья. Вот стая журавлей нападает на злых карликов, чтобы отомстить за смерть своих собратьев - мирных цапель, истребленных вероломными пигмеями. Битва в разгаре, но Анаксагор, приняв вдруг сторону неправых, призвал на помощь Артемиду. Быстро откликнулась дочь Зевса-громовержца и явила миру всю силу свою огневую.

Фантазия Гете рисует чудовищную, но теперь всем знакомую картину:

Растет, подходит ближе он,
Богини шаровидный трон!
Вот вниз слетает он, очам ужасный,
Громадно-грозный, мрачный, темно-красный,
Огнем кровавым озарен!
Не приближайся, шар могучий!
Нам всем, и морю, и земле
Грозишь ты смертью неминучей!
………………………………………..
Вот светлый диск, покрылся тьмой...
Он рвется! Молний страшное блистанье,
Шипенье, треск и грохотанье!

В огневом вихре грибовидного фантома гибнут правые и виновные, ниц падает и сам Анаксагор, призвавший страшную силу. От чудовищного взрыва свалился на гору, возникшую за ночь, обломок луны и округлая вершина превратилась в неприступную скалу. Но Фалес и Гомункул, оставшись вдвоем, легко одолевают препятствие и продолжают свой путь. Грозные стихии и войны остаются позади.

Весьма красноречив отзыв Фалеса о враждующих пигмеях и прочих тварях, оставшихся в горах: «Пусть пропадет дрянное это племя!» В картинах угадывается намек на социальную среду того времени. Против бюргерского чванства, филистерской тупости, ограниченного самодовольства монархической элиты, для которых не стремление к прекрасному миру, а нескончаемые войны, разорявшие массы, становились источником богатств, открыто и тайно выступал бунтарский дух Поэта. Увы, уроки истории и природы не усваивают правители.

С-с. Действие переносится из горной стихии жестокой борьбы и огня на живописные места и спокойные воды. Вместе с Фалесом Гомункул оказывается на берегу скалистой бухты у Эгейского моря. Здесь разворачивается чудесное праздничное представление, каждое действие которого преисполнено тайным и аллегорическим смыслом. А вместе они показывают, как, одолев первое отрицание и острую борьбу противоречий, зарождается в доброй стихии второго отрицания идея высокой жизни.

Нерей и Протей, к которым Гомункул поочередно обращается за советом, - весьма схожие морские божества. Мудрые старцы живут в чертогах на дне морей, они «трижды великие» - знают прошлое и настоящее, провидят будущее, способны изменять свой облик, превращаясь по желанию в любое существо либо предмет. Но мифическая «родословная» говорит о важных отличиях.

Протей не только «современник», но и верный слуга, пастух тюленей великого Посейдона-Океана. А Посейдон, будучи сыном Сатурна, доводился внуком самым первым и могущественным богам: Гее-Земле и Урану-Небу. Его мифическая жизнь восходит к тем древнейшим доисторическим временам, когда земную поверхность почти сплошь покрывал мировой Океан. Среди потомства, оставленного Посейдоном, выделялись безобразным видом, мужеством и крутым нравом многочисленные сыновья - Тритоны, морские демоны.

Намного позднее, после того, как поднялась Гея-Земля, сформировались материки, разделяя Океан. И вышло так, что Гея-Земля сама породила Понт-Море и сделалась его женой, заботливо окружив супруга берегами, питая живительной влагой. Новый союз Геи и Понта явил миру сына Нерея и его братьев - Тельхинов, весьма похожих на Тритонов - морских демонов. Во владения Нерею были отданы лишь отдельные моря и заливы. Взяв в жены нимфу Дориду, Нерей вскоре стал любящим отцом хорошеньких Нереид, среди которых Галатея была прекраснейшей.

Гегель так определяет логику становления: «Согласно Гесиоду, из Хаоса сначала произошли Гея, Уран и т. д., затем Кронос и его племя, наконец, Зевс и его род.

Эта последовательность представляет собою, с одной стороны, восхождение от более абстрактных и безликих сил природы к более конкретным и уже имеющим более определенный образ, а с другой стороны, начинающееся возвышение духовного над природным».

Фрэнсис Бэкон проницательно увидел в чудесных сказаниях философское выражение «глубочайших тайн природы и свойств материи». «Смысл этого мифа таков. Уран (Небо) - это тот свод, или оболочка, которая содержит в себе материю; Сатурн же - это сама материя, которая поглощает всю производящую силу своего родителя. Сумма материи постоянно остается одной и той же, и само количество материи не увеличивается и не уменьшается»[24]. Нерей и Протей, в свою очередь, олицетворяют главное свойство материи - ее беспредельную гибкость, способность многообразно видоизменяться, принимая бесчисленные формы.

Не удивительно, что первая встреча Фалеса и Гомункула с Нереем закончилась неудачей: не сразу удается проникнуть в сокровенные тайны материального мира. Нерей не хочет дать совет Гомункулу раскрыть секрет «умного рожденья»; «К чему совет? Он не достигнет цели». Все дело в том, что Нерей владеет отдельными Морями, а Протей - наместник всеобщего Океана, - мало знать частности и особенности, истина заключается во всеобщих законах возникновения и развития. Раздражен к тому же Нерей-природа пренебрежительным отношением людей к его вещим советам: Парис, забыв о страшном предсказании, все-таки похитил чужую жену, и погибла из-за прекрасной Елены великая Троя. Ослушался уговоров и Одиссей... Да, «Людскому своеволью меры нет», - сокрушается сердитый старик, понимая в душе, что в стремлении к истине и красоте не признает человек даже природных ограничений, запретов и, не взирая на опасности, идет к цели. А потому - не хочет Нерей терять время на пустословье, да и спешить надо к любимым дочерям, сердито прогоняет он путников.

Прочь! Пусть Протей расскажет вам неложно,
Как превращаться и рождаться можно.

В этих словах и содержится самый ценный совет Иерея: успеха добиваются лишь настойчивые искатели, кто не пугаясь первых неудач стремится постигнуть всеобщий исток жизни, корни сущего.

«Протей - раб Нептуна (Посейдона  - А. 3.), потому что всякое действие и всякое распределение происходит в жидком состоянии. Скот же, или стадо Протея, как мне кажется, есть не что иное, как виды животных, растений, минералов, в которых материя как бы разливается и тратит себя».

Путь к Протею не прост. Слышится загадочный напев Нереид, Тритонов, Сирен, и в их хоре угадываются изначальные свойства - женственность, мужество и наслаждение, присущие не только духовной, но и материальной субстанции. Полярные силы, взаимодействуя, приносят и показывают свои первые находки. Их порождения - Кабиры представляются никчемными горшками, но в действительности они ценнее золотого руна, ибо это божество плодородия, воды и огня, всего что помогает людям в жизни, дает им благополучие.

Гете тонко иронизирует над «учеными-знатоками» своего времени, многие из которых утилитарно-потребительски относились к природе, не видели в «грубой материи» корней духовного, нравственно-эстетического. «Таков их вкус: для них одна в монете ржавчина ценна».

Вездесущий Протей объявляется внезапно в форме Черепахи. Он сразу соглашается помочь Гомункулу, видом своим показывая, что путь возрождения долог и труден. Поход к морю, где зачалось все живое, полезное и прекрасное, затрудняют многочисленные Тельхины.

Преодолены, наконец, все главные препятствия на пути познания тайны рождения. Протей-черепаха вдруг превращается в Протея-дельфина - он готов мчать Гомункула в Океан, во всеобщее лоно рождения живого. Напутствия Фалеса и Протея (Философа и Материи) раскрывают диалектику естественно-исторического развития человечества.

Фалес
Ты по законам вечной нормы
Пройдешь бесчисленные формы;
До человека - длинный путь!

Протей
Но не ищи великих званий:
Стал человеком - и желаний
Нет боле: нечем больше быть.

Фалес
Всему свой срок; хоть каждый связан веком,
Недурно быть и дельным человеком!

Уплывает Протей-дельфин в открытый Океан, унося на спине колбу с лучистым человеком. И тотчас подле Фалеса объявляется Нерей, знаменующий новую эпоху, когда в спокойной морской стихии творящая природа создавала высшие формы красоты и разума.

Вот сладкозвучные Сирены возглашают появление голубей-вестников мира и празднества. За ними следуют Псиллы и Марсы - храбрые ловцы и заклинатели змей. Воинам мирного труда не страшны обладатели грозных гербов - римские орлы, венецианские крылатые львы, кресты крестоносцев и полумесяцы магометан, - не боятся они захватчиков, готовы смело вступить в бой, но страстно взывают к людской мудрости, умоляют и заклинают хранить согласье, оберегать все прекрасное.

Приветствуя отца, плывут на дельфинах мимо Иерея и Фалеса прелестные Дориды. Подхватили они моряков, потерпевших кораблекрушение, приласкали и полюбили, а теперь просят отца даровать им бессмертие и вечную юность. Знает Нерей, что всюду женственность пленяет и поддерживает мужество, но - увы! не властен он над природой. Жизнь и чувство изменчивы, как волны, - «Волне подобна и любовь», для которой дарован свой час каждому.

Скоротечно счастье... А высшая красота является лишь на миг: стремительно проносится царственная Галатея, не в силах замедлить движенье. Быстрые дельфины мчат колесницу-раковину, что служила некогда троном непревзойденной Венере, и уносят Галатею в Океан.

Нерей-материя и философ-диалектик Фалес видят и хорошо понимают таинство, что свершается в пучине Океана. Вот Гомункул на Протоее-дельфине смело устремляется к раковине Галатеи, и колба разбивается о священный трон. Разум и Красота, соединяясь, новым светом озаряют весь материальный мир.

Фалес:
Прекрасная истина в сердце проникла:
Живое из влаги возникло.
В ней жизни таятся источники вечно...
Твори ж, океан, о, твори бесконечно!

Прекрасная истина проникла в сердце Фауста: его разум преодолел начальный формализм, достиг понимания всеобщих законов и теперь проявляется как знающая интеллигенция - целеустремленное внимание, созерцание, воображение, память, повелевающее мышление, в совокупности которые охватили и растворили в себе все достижения философии, истории, культуры, наук естественных, упорядочили их логически, сделали полностью своими. Фауст постигает самое сокровенное: жизнь - природная, общественная, духовная начинается и выходит из океана всеобщности. Здесь кроется творческая тайна рождения. «Эта тайна содержит откровение внутри себя самой».

- Каким стал теперь Фауст? В глобальном разуме его слились воедино дух Теоретический и дух Практический. Теоретик и Практик воспламенили волю, Фауст решительно избрал свой жизненный идеал - прекрасное. Теперь он весь жар сердца, «весь жизненный интерес своего духа, таланта, характера, наслаждения вложил в единое содержание. Без страсти никогда не было и не может быть совершенно ничего великого».

Отныне в фаустовском разуме сформировалось новое качество. «Действительно свободная воля есть единство теоретического и практического духа» - говорит Гегель и определяет ее как - 

Свободный дух.

 

Таким образом, второе отрицание (а-в-с) подвело черту под всем абсолютным отрицанием (А-В-С), которое и вынесено в название главы как Мефистофельское отрицание. Оказалось, что весь план Второго Акта драмы построен по принципу триады, в которой каждое последующее действие, отрицая предыдущее, развивает и возвышает духовные способности действующих лиц. Но здесь нельзя ставить точку.

Дело в том, что процесс становления продолжается в следующем Акте. И если сопоставить Акт II и Акт III, то оказывается, что они соотносятся по-прежнему как 1-е отрицание и 2-е отрицание, а в единстве - как масштабное Абсолютное отрицание. Действительно, в Акте II (1-е отрицание) все главные герои исчезают: Фауст и Мефистофель уходят под землю, Гомункул разбивается в океане о блестящий трон Галатеи. Перед нами символическая картина распада триумвирата и общей их смерти. Таков негативный результат Акта II (1-го отрицания). Закон Абсолютного отрицания требует, чтобы свершился очередной шаг, чтобы утвердилось новое, позитивное содержание. Это и произойдет в Акте III (2-е отрицание), где фаустовское откровение явит свою сущность, возродится идеей прекрасного.

Мефистофель

Ну, вот наше остроумие достигло опять тех границ, когда, как говорят, у людей заходит ум за разум. Скажи, для чего вздумал ты связываться с нами, если не мо­жешь этой связи выдержать? Для чего затеял летать, не справясь, обеспечен ли ты от головокружения? Ответь: кто к кому лез? мы к тебе, или ты к нам?

Фауст

 Говорю тебе, – не скаль твои противные зубы! Мне противно на них смотреть! О, дивный, великий духъ, удостоив­ший меня своим явлением! ты, видевший мое сердце и мою душу! скажи, зачем связал ты меня с этим позорным товарищем, у которого на уме только зло и чья-нибудь погибель?

Перевод А.Л. Соколовского




 

 

Продолжение
  1. Звезда Гете
  2. Ключ к загадке
  3. Духовный исток
  4. "Ночь"
  5. Молния озарения
  6. Свет малый
  7. Свет большой
  8. Мефистофельское отрицание
  9. Фаустовское откровение
  10. Внешняя действительность
  11. Высший миг
  12. "Фауст" в России
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]
Р Е К Л А М А