ПротоS7

Авторская страница

Почтовый адрес: 600017. г.Владимир. ул.Кирова  д.8. к.30. т. (0922) 234483

ProtoS7 -> "Тайна Гения" -> Глава 9.

"Тайна Гения"

Глава 9.

Фаустовское откровение

Символика сцен второго акта, как уже отмечалось, выражает процесс постижения знаний, накопленных за все времена всем человечеством. В итоге индивид усваивает всю Науку, весь прежний Опыт. Ведь Фауст+Мефистофель воплощают собой человека, о котором можно сказать словами Маркса: «Человек - это мир человека, государство, общество». Каким же стал теперь разум, идеальный внутренний мир Героя драмы? Рассмотрим коротко глобальные пределы:

Фауст - позитивная сфера; он свершал нравственные поступки и, стремясь к истинно прекрасному, постиг всю историю и культуру, смело бросил вызов судьбе, пошел на смертельный риск во имя высокой цели.

Мефистофель - негативная сфера; в распутном вихре он мало что узнал, лентяй и гуляка в страхе забился в чужую нору, злясь на весь белый свет и желая лишь пугать чертей в аду.

Гомункул - прообраз понятий, сфера идеальности и духовной свободы; лучезарный человек усвоил высшие философские истины, диалектику природы, законы развития материи и духа, овладел тайной смерти и рождения.

Все глобальное содержание, что воспринял в единстве Теоретик и Практик, стало теперь, достоянием фаустовского разума, фундаментальной основой его дальнейшего духовного роста. И основание это не есть идеальная однородность. Оно представляет собой сущность, которая заключает в себе мощное противоречие. Именно тотальное противоречие, утверждает Гегель, «есть корень всякого движения и жизненности: лишь поскольку нечто имеет в самом себе противоречие, оно движется, имеет побуждение и деятельно».

Действительно, начиная с мертвого Фарсальского поля, с этого исходного ничто, Гете в полярных образах и картинах показывает, как постепенно формируется нечто иное. В крайних пределах, очерченных фаустовской позитивностью и мефистофельской негативностью, содержится целая гамма антагонизмов: добро и зло, тьма и свет, мир и война, безобразное и прекрасное, оглушающий гром и певучая тишина, уничтожающий огонь и животворящая вода. И все это, включая светила и планеты вселенной, землю, с ее равнинами и горами, реками и морскими заливами, воздушными высотами и океанической глубиной, пребывает не в статической неподвижности, а в пульсациях развития, во все более целеустремленном движении.

Страсти и чувства постепенно возвышаются до спокойных философских разговоров, взаимоотношения очеловечиваются, и начальные страхи сменяют чарующая любовь и красота. Постигнув закон становления материи и духа, тайну рождения, Гомункул-диалектик осознанно устремляется к трону Галатеи. В глубинах Океана происходит вспышка, огонь и вода в полярном единении излучают свет, возвещая о таинстве зачатия новой жизни. Всеобщая гармония, где противоречие не угасло, а достигло кульминации в своем апогее, не завершает развитие, а напротив, открывает высший этап. Невозможно провидеть будущее, но допустимо предположить, что в благоприятных условиях животворящего Океана зародилось нечто прекрасное.

«Сущность должна являть себя», - утверждает Гегель. Необходимость этого коренится в остром противоречии, гармония которого сокрыта в Океане. Именно океанические воды образуют реальную основу и сокровенный исток откровения. Явление - это видимость нового бытия, выходящего из сущности. В отличие от непосредственного, старого бытия, являющееся новое Гегель назвал существенным бытием.

Старое и новое вместе образуют мир явления. Но этот мир различается по форме и содержанию. В старые мехи нельзя заливать молодое вино, ибо негодная форма испортит напиток. Платье красавицы лишь высветит уродство безобразной старухи. Между сильным старым миром и явившимся молодым возникает закономерная борьба. Напряжение схватки нарастает. Жить или умереть - так стоит вопрос для старого и нового, хотя новоявленное всегда более уязвимо. Кульминация - это компромисс, взаимопризнание и обоюдная взаимопомощь в спасении от смертельной опасности. Противоречие разрешается в совместном уходе туда, где есть опасение и защита от внешней опасности, где прекратятся внутренние распри и воцарится гармония новых отношений.

Таковым, в общих чертах, представляется гегелевский закон явления, в ходе которого возникшее существенное новое в борьбе со старым обретает опыт и, преобразуясь и совершенствуясь, утверждается в жизни, вступая в гармонический союз со всем лучшим, действенным. Закон явления объединяет три этапа:

А. Всеобщее: мир явления - существование, становление новой, более прекрасной природы духа.

В. Особенное: мир сущности - борьба нового со старым, взаимопризнание, открывающийся в духовном преобразовании закон явления.

С. Единичное: мир целокупный - возвысившийся дух творит природу в откровении.

Разделение А-В-С лишь в существенном отношении, в самых общих чертах отражает тонкую динамику закона явления, богатого многими нюансами. Однако тречастная структура откровения уже позволяет видеть логику сюжета третьего акта драмы.

В совокупности эти формы следует рассматривать как второе отрицание по отношению к первому, мефистофельскому отрицанию. А отрицание отрицания, как неустанно подчеркивает Гегель, - уже есть «абсолютная отрицательность, как бесконечное утверждение самого себя».

- Что же утверждают эти последовательно сменяющиеся формы духовного откровения?

- Формируется творческая, деятельная личность, - показывает в «Елене» Гете и доказывает в «Философии духа» Гегель.

А. Удивительной красоты местность перед дворцом Менелая в Спарте. Сюда приходит Елена в сопровождении хора пленных троянок, возглавляемого Панталис.

Хвалой одних, хулой других прославлена,
Являюсь я, Елена, прямо с берега....

Так торжественно возвещает о своем появлении Прекраснейшая, выходя из моря-океана. Возрожденная идея выходит из своей основы, из океана «Всеобщности» и вместе со спутницами образует прекрасное зрелище. Из всего объема культурно-исторических ценностей определилось и выявилось самое существенное содержание.

- Определенность духа, - говорит Гегель, - есть поэтому его манифестация.

- Прекрасное, - перекликается с мыслью философа Гете, - манифестация сокровенных сил природы; без его возникновения они навсегда остались бы сокрытыми.

Однако почему глубокая печаль звучит в голосе Елены? Судьба царицы иль рабы уготована ей? Ведь бежала Елена, соблазненная Парисом, от нелюбимого мужа. А разгневанный Менелай, владыка Спарты, собрав союзников, пошел войной на город, где укрылись счастливые. Коварством и хитростью после долгой осады взята была и полностью разрушена великая Троя. В кровавых битвах, в огне пожарищ, гибли воины и горожане из-за Елены-Красы. Казнит или помилует теперь ее ревнивый муж? На берегу он остался с воинами праздновать свое прибытие. А вслед сказал, что придет, и будет жертва принесена Богам. Кто станет жертвой? «Здесь тайна есть».

Никто не вышел из дворца приветствовать Елену. С недобрыми предчувствиями вошла прежняя хозяйка в дом, где промелькнули детство и юность, счастье первой любви. Но недолго пробыла там и, выбежала в ужасе. Возбужденная увиденным, горестно поведала хористкам о случившемся. Залы мрачные предстали в запустении, там встретила зловещую старуху, «Которую оставил царь, хозяйкою». Прочь прогнала она Прекрасную. А когда пошла в хранилище казны, уж миновала горницу:


Но чудище, поднявшийся стремительно,
Становится, дорогу преграждая мне,
Как госпожа, - огромная и тощая,
С кроваво-мутным, взором, видом странная,
Ужасная и взору, и душе людской.

Едва закончила Елена свой горестный рассказ, как в дверях показалась Форкида, старуха-ключница, полновластная хозяйка дворца.

Как соотносится эта сцена с гегелевской логикой? Следует отметить, что картина включает все компоненты, формирующие острое противоречие. Внешняя сторона - смертельная угроза, исходящая от царя-мужа, который вот-вот нагрянет. Внутренняя сторона - внушающая страх хозяйка старая, изгоняющая хозяйку новую, что вернулась издалека. Новоявленная Елена - олицетворение идеи прекрасного, она пребывает между внешним и внутренним. Такова диспозиция. Если рассматривать форму, она тоже противоречива. Чуждым стал родной дом-дворец, в нем страшно, безопаснее на открытой местности, - старая форма не приемлет новое содержание, которое лишено еще самостоятельной формы. Соответственно и новая идея не может обрести старые формы. Прекраснейшая сразу покидает мрачный и пустой дворец, в котором уже нет жизни.

Сквозь призму диалектики формы и содержания разума и возможно увидеть закономерности дальнейшего развития сюжета. При этом следует учитывать, что личность творческая всегда вступает в острый конфликт в борьбе с самим собой, когда новые устремления ломают старые привычки.

- Дело в том, - поясняет Гегель, - что Я представляю собой нечто двоякое: с одной стороны, то, что я знаю о себе - по моей внешней жизни и моим всеобщим представлениям, и, с другой стороны, то, что я представляю собой в моем особенным образом определенном внутреннем существе.

О таком состоянии творческой личности интересно свидетельствует сам Гете:

- Подобно тому, как живя в родительском доме, я и помыслить не мог, что можно совместить поэзию с юридической деятельностью, точно так же и сейчас я отделяю тайного советника от моего другого Я, без которого прекрасно может существовать тайный советник. Лишь в самой глубине моих планов, замыслов и дел я остаюсь верен себе и завязываю в незримый узел мою светскую и поэтическую, моральную и политическую жизнь.

Фауст - личность незаурядная, творческая, он стал отличающимся от других: «Я - особенное». Но особенность эта поначалу лишь кажущаяся, формальная, потому что он никак не проявил себя, не раскрыл в действительности собственные дарования. Он считает себя гением, но не признан еще таковым окружающими. Фактически Фауст обременен укоренившимися привычками и представлениями и находится во власти «Я - всеобщего», говоря иначе - мало чем отличается от людей заурядных.

Духовное противоречие сразу обострилось, едва озарила ум прекрасная идея. Новая мысль, открывшаяся разуму, возникает в стихии «Я - всеобщего». Собственный разум поначалу встречает незнакомку недоверчиво, сомнениями, враждебно. Трепетная и слабая, она должна выдержать жестокую борьбу, найти приют, обрести любовь своего властелина, чтобы, окрепнув, пробиться затем из недр субъективности в мир объективный, в жизнь.

Законы бытия и мышления едины. Гете в картинах показывает процесс развития духовных противоречий.

- Что встречает Елена-идея на своем пути? Какова судьба прекрасной мысли непосредственно в голове человека?
Она сразу сталкивается с Форкидой, что выражает собой концентрат консервативного, обыденного. Старуха, служанка властелина, не случайно грозит казнью Елене и всем троянкам. Жить или умереть - альтернатива возникшей идеи. Невозможно представить, сколько замечательных откровений - выдающихся открытий, изобретений, ценнейших замыслов, ярко озарив сознание, угасают лишь потому, что преувеличенные трудности, боязнь риска, неверие в свои силы, леность души и ума охлаждают сердечный жар и губят Прекраснейшую. Впрочем, случается, красивую незнакомку просто не замечают. Словом, очень неуютно чувствует себя Елена-идея, столкнувшись на родине с безжалостной Форкидой.

Конечно, блестящие идеи не приходят в одиночку, а всегда в окружении заурядных мыслей и обычных представлений. Подобно рабыням-троянкам это неизбежные спутницы Прекраснейшей. Их покорный и многоголосый хор то помогает и содействует Елене, то мешает и заслоняет собой истинно ценное. А предводительница хора - горластая Панталис, есть та недалекая рассудочность, способная порою заглушить голос мудрости.

Конфликт между Форкидой и Еленой являет собой борьбу за признание. Начальный момент взаимопризнания наступает, когда старая ключница уже не отрицает права молодой госпожи, но весь свой гнев обрушивает на ее спутниц-троянок. Однако и между ними спор постепенно утрачивает язвительную остроту, переходит в спокойное русло, обретает осмысленность.

Перебранка женщин не ласкает слух. И все-таки надо вникнуть в этот набор взаимных упреков и оскорблений. Произносимые фразы поначалу почти лишены смысла. Они похожи на удары, которыми обмениваются фехтовальщицы, каждый раз делая против друг друга все более сложные выпады и получая еще более изощренные ответы. Подобное взаимоотражение называется рефлексия.

В гегелевском философском лексиконе рефлексия - один из важнейших и труднопостижимых терминов. Буквально латинское слово «рефлексно» означает «загибание назад», «отклонение назад», а в более широком смысле - «отражение». Отражается свет, звуковые волны, брошенный предмет. Но у Гегеля речь идет о духовной рефлексии. Ее можно трактовать как духовный импульс, как высказанная фраза. Однако, высказываясь, индивид влияет как на слушателя, так и на самого себя. Происходит своеобразный выход из непосредственности своего бытия и возвращение к себе, и потому образуется устойчивая тождественность, видимость сущности внутри ее самой. Поэтому рефлексия оказывается устойчивой логической структурой, точно характеризующей уровень умственного развития индивида. И если разум говорящего уподобить рефлектору, то рефлексия - это луч света, интенсивность и направленность которого целиком определяется качеством рефлектора - источника излучения.

Высказываясь, разговаривая, индивиды постепенно совершенствуют свою лексику. Конечно, все зависит от того, что говорят и как говорят. Но при должной заботе о речи рефлексия становится все более четкой и содержательной, она «непрерывно переходит из явления в закон». Словно по незримым логическим ступенькам возвышается духовная способность индивида четко и ясно формировать мысль. Рефлексия совершенствуется вместе с тождественным ей интеллектом, проходя триады этапов: от простой душевной непосредственности к рассудочным представлениям и далее - к суждениям, умозаключениям.

В понятии дух обретает свободу мышления, откровение являет новые идеи, побуждающие к активному действию, преобразованию действительности. Закон явления и раскрывает в кажущейся рефлективною сумятице спокойный процесс духовного становления.

Борьба нового со старым, как известно, идет повсюду - в природе, истории, социальной практике. Противоречие - источник жизненности, в многообразных проявлениях своих «миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики». Чтобы понять суть яростного спора Форкиды с Еленой и троянками, мало искать смысл в грубых препирательствах, необходимо в первую очередь выявить «фигуру логики» - логическую форму, в соответствии с которой построена каждая фраза.

Беседуя, доказывая и опровергая, люди рефлексируют, высказывают суждения и умозаключения. Каждую фразу можно уподобить стреле-невидимке. Входящие в нее слова передают смысл, содержание, правда, с разной полнотой и точностью. Все это явные сведения, воспринимаемые сознанием. Однако, кроме этого, поступает и скрытая, тайная информация, которая воспринимается подсознанием. Носителем ее является сама организация, структура речи, внутренняя логика суждений и умозаключений. И здесь обнаруживается удивительное: все многообразие рефлексий, предложений образуют лишь несколько видов логических структур. По своей форме стрелы-невидимки возможно классифицировать. Впервые такую работу выполнил Георг Гегель.

Фридрих Энгельс очень высоко оценил его систему «фигур логики», отметив, что «внутренняя истинность и необходимость этой группировки станет ясной, всякому, кто проштудирует гениальное развертывание этой темы в «Большой логике» Гегеля». Глубокое основание эта группировка имеет не только в законах мышления, но также и в законах природы, - писал Энгельс в «Диалектике природы», подчеркивая особое значение того обстоятельства, что классификация развивает более высокие формы из нижестоящих».

Гегель подразделил «фигуры логики» на несколько классов. Их последовательный ряд возвышается от простых абстрактных суждений до глубоких конкретных умозаключений. Однако «Самые обычные логические «фигуры», - указывал В. И. Ленин, - фактически представляют собой - ...самые обычные отношения, вещей». Такими «вещами» здесь являются специфические свойства, уровень духовного развития, что и есть, по словам Гегеля, «форма разума». Как луч света зависит от силы источника и формы рефлектора, так и логика суждения определяется формой разума. От нее зависит подсознательная способность строить фразы по тому или другому логическому типу.

Вслушаемся в жаркую перебранку Форкиды и хоретид, вникая не в бессмысленное содержание оскорбительных фраз, а в логику их организации. Скрытый доселе источник информации сразу проявляется и сообщает интересные сведения. Более того, в споре обнаруживается строгая закономерность.

Все начинается с обозначения полярных сил: прекрасной Елене и хоретидам противостоит мерзкая Форкида.

Панталис:
С красою рядом как противно мрачное!

Форкида:
С рассудком рядом глупость отвратительна.

Хоретиды выходят из хора и говорят поодиночке, -  этой ремаркой Поэт открывает ряд «фигур логики».

Первая хоретида:
Про матерь Ночь поведай, про Эреба нам.
(Положительное суждение наличного бытия)

Форкида:
А ты про Сциллу, кровную сестру свою.
(Отрицательное суждение наличного бытия)

Вторая хоретида:
Твои все предки страшные чудовища.
(Суждение рефлексии сингулярное)

Форкида:
Прочь, к Оркусу иди искать родство свое!
(Партикулярное суждение)

Третья хоретида:
И там тебя моложе каждый во сто раз!
(Универсальное суждение)

Форкида:
Иди, ласкайся к старому Тирезию!
(Категорическое суждение)

Четвертая хоретида:
Кормилицы ты старше Орионовой.
(Гипотетическое суждение)

Форкида:
Средь нечистот тебя кормили гарпии.

Пятая хоретида:
И чем свое ты кормишь тело тощее?

Форкида:
Не кровью только, столь тебе любезною.

Шестая хоретида:
Ты трупы жрешь, сама на труп похожая.
(Дизъюнктивное суждение)

Форкида:
Блестят вампира зубы в дерзком рту твоем.
(Ассерторическое суждение)

Панталис:
Зажму твой рот, когда скажу я, кто ты есть.
(Проблематическое суждение)

Форкида:

Так назови себя - и все разгадано.
(Аподиктическое суждение)

Елена (обращаясь к Форкиде):
Не с гневом, но с печалью разнимаю вас,
Неистовый раздор ваш запрещаю вам!
……………………………………………….
Страшатся девы; ты одна старейшая,
Спокойна здесь. Скажи мне слово умное.

(Умозаключение)

Каждая фраза спорщиц, таким образом, строго соответствует определенному типу суждений по классификации Гегеля. Этот факт убедительно доказывает глубокую связь «Фауста», его сюжетной линии с «Наукой логики». Гете показывает, как в диалогическом противоборстве постепенно совершенствуется ум, обретая способность строить предложения, принадлежащие все к более высокому разряду. «Форма разума» тождественна «фигурам логики». Все названные выше виды суждений присущи в целом той «форме разума», или - тому уровню развития индивида, что характеризуется Гегелем как рефлексирующий рассудок. «Под ним следует вообще понимать абстрагирующий и, стало быть, разделяющий рассудок, который упорствует в своих разделениях. Обращенный против разума, он ведет себя как обыкновенный здравый смысл... В этом отречении разума от самого себя утрачивается понятие истины».

Да, перебранка Форкиды и хоретид есть еще не обремененная смыслом рефлексия. Они, словно камнями, перекидываются грубыми фразами, нисколько не заботясь о содержании. Но вот спорщиц властно унимает Елена и, здраво рассудив, она делает первое умозаключение. Лишь когда рассудок начинает говорить устами Елены-идеи,  высказываются собственные суждения, открывается возможность приобщения к более высоким «формам разума».

Дальнейший диалог Елены и Форкиды показывает, как постепенно свершается переход от вражды и неприязни, к взаимному признанию. Здесь точная параллель:  Фауст+Мефистофель и Елена+Форкида. По существу, Форкида и является Мефистофелем,   только в облике сварливой старухи. Красе противостоит уродие, но внешние обстоятельства и жизненный опыт ведут к смирению. Объясняясь, враждующие особы лучше узнают друг друга и взаимно сближаются.

Форкида:
Тому, кто много лет провел во счастии,
Все милости богов виденьем кажутся;
А ты без меры счастьем награжденная,
……………………………………………….
Сначала жадно гнался за тобой Тезей,
Как Геркулес, могучий и прекрасный муж.

Елена:
Он взял меня, газель десятилетнюю,
И я жила в Афидне граде в Аттике.

Форкида:
Но с Кастором Поллукс освободил тебя,
И сватался героев пышный рой к тебе.

Елена:
Но, помнится, Патрокла в глубине души,
Пелида верный образ, полюбила я.

Форкида:
Но, волею отца, за Менелаем ты,
Воителем и родины хранителем.

Елена:
Вручил ему он дочь, вручил и царство все,
И Гермиона – плод того супружества.

Форкида:
Когда же царь наследье Крита смело брал,
Пришел к тебе, покинутой, прекрасный гость.

Елена:
Зачем ты мне напомнила печальное
Полувдовство и горе, мной снесенное?

Форкида:
Тогда пришлось мне, Крита вольной дочери,
Узнать и плен и рабства годы долгие.

Елена:
И ключницей ты стала: царь вручил тебе
Сокровища, войной приобретенные…

Форкида:
Которые забыла ты, предавшися
В высокой Трое радостям любви своей.

Елена:
Не говори о радостях: терзало мне
И грудь и сердце горе несказанное.

Обвинения и оправдания переходят от внешних обстоятельств к душевному состоянию, рассуждая, царица и служанка выясняют, что в их судьбах много общего: обеим не довелось свободно жить и искренне любить, они одинаково подневольны и несчастны. Последующие диалоги - это обмен умозаключениями. Но все разговоры происходят в рамках гегелевской классификации: умозаключения «наличного бытия» сменяются высшими умозаключениями рефлексии-общности, индуктивности, аналогии, а затем - необходимости.

Форкида:
Но слух идет, что есть на свете твой двойник:
Тебя и в Трое, и в Египте видели.
(Умозаключение общности)

Елена:
Безумную молву не повторяй ты мне:
И так уже сама себя не помню я.
(Умозаключение индуктивное)

Форкида:
И говорят, что сватался Ахилл к тебе
Из царства мертвых, - он, при жизни пламенно
Тебя любивший против воли злой судьбы.
(Умозаключение аналогии)

Елена:
Как призрак, с ним я съединилась - призраком
Все это сон, - так вижу я из слов твоих.
Сама себе я стала ныне призраком.
(Умозаключение необходимости)

Придя к такому умозаключению Елена вдруг падает без чувств. Почему? Конечно, удручающий разговор с Форкидой сам по себе может довести до умопомрачения. Но обморок именно в этот момент обоснован логикой духовного роста. Суть в том, что умозаключения, которыми обмениваются Елена и Форкида, являются таковыми лишь по форме. Слухи, молва, призраки, царство мертвых - вся их терминология настолько неопределенна, абстрактна, что логические фигуры утрачивают смысл, они опускаются до бессодержательных рассудочных словопрений. Здесь царит избитая, чужая фраза, воспроизводящая давно и всем известный смысл. А в таком виде «Умозаключения рефлексии - это лишь внешняя пустая видимость акта умозаключения»[x]. («Сама себе я стала ныне призраком»).

Художественный прием, когда Елена падает без чувств и вновь приходит в себя («Из бесчувственной пустыни я, шатаясь, выхожу»), подчеркивает тот важный момент, что обретен и превзойден чувственный опыт, преодолена непосредственность восприятия. Ведь в грубом противоборстве разум хотя и обретает уменье доказывать свою правоту, «разумность в нем, хотя и наличествует здесь и положена, конечно, мало заметна»[xi]. Это еще неистинная разумность.

Однако положительным моментом является то, что в первой схватке со старым (внутренним) содержанием новая идея добилась признания. Елена обрела способность рассуждать и, как царица, всех призывает «Укрепиться, ободриться пред грозящею бедой». Зловредная Форкида, как оказалось, умеет не только браниться. Безобразной «понятна красота», она покоряется Елене – «Нам твой взор повелевает: что велишь ты, - говори!» Однако Форкида коварна, она может дать умный совет, послушно исполнить желание, но нельзя на старый опыт полагаться полностью.

Едва распорядилась  Прекраснейшая установить треножник, чтобы исполнить волю мужа и приготовиться к торжеству, как выяснилось, что на нем будет принесена в жертву сама царица - идея прекрасного. Форкида не только приготовила все орудия ритуала, но и объявила Елене: «Жертва - ты!». Треножник, за которым Фауст погружался в темную глубину, к Матерям, где в бездне памяти таятся бесчисленные лики и идеи, здесь становится символом грядущего жертвоприношения. Старое обрекает на казнь и забвение все новое. Но, откликаясь на мольбы и уговоры, умудренная жизнью Форкида подсказывает и путь к спасению.

Форкида:
Кто в доме мирно бережет сокровища,
Кто стены держит в целости высокие
И крышу чинит, чтоб ее не портил дождь, -
Тот долго, долго будет жить в дому своем;
Но, кто святой порог ногою легкою
Переступив, уходит, дом оставя свой,
Тот, воротясь, найдет хоть место старое,
Но все не так, как было, иль разрушено.

 

Елена:
К чему сто раз болтать давно известное!
Нельзя ль вести рассказ, не досаждая мне?

 

Диалог знаменует важную кульминацию в законе явления. Старые формы пригодны только для старого содержания. Для новоявленной идеи прекрасного, для всего мира явления, который сформировался, прежний образ жизни губителен. Теперь Елена хорошо знает об этом, хотя, в самом начале стремилась в отчий дом. Выход из тупика подсказывает Форкида: надо уйти в другие места, в крепкий замок, что недавно построен в горах рыцарями. Только там можно укрыться от внешней опасности, грозящей Прекраснейшей. И хотя переход опасен, но трубы возвещают о приближении ревнивого Менелая, и чтобы избежать казни, Елена вместе с Форкидой и спутницами отправляются в неведомый горный замок искать приют и спасение.

Итак, мир явления выдержал первые удары судьбы. Но чтобы жить полноправно, а не просто существовать в страхе вечного забвенья, идея прекрасного должна усвоить мудрость древнюю, и отбросить общеизвестные формы бытия. Ради спасения жизни, красоты необходимо подвергнуться новым испытаниям, но уже осознанно идти в мир особенный, где можно обрести утешения, радость и душевный покой.

 

В. «Внутренний двор замка, окруженный со всех сторон фантастическими постройками в средневековом вкусе». Такими лапидарными фразами обрисовывает Гете обстановку, куда переносится действие с открытой местности перед дворцом Менелая. Античность сменяется средневековьем, но происходят не только исторические перемены. Внутренний двор - это и есть «Мир сущности», если пользоваться терминологией Гегеля.

Переход из «мира явления», в «мир существенный» разрешает острое противоречие. «Я - всеобщее» становится «Я - особенным». В критический момент, чтобы сохранить свой идеал, индивид замыкается в себе, «в себе и для себя сущем мире», где в особо благоприятных условиях начинает расцветать идея прекрасного, одухотворяется разум, происходит сближение с желанной целью. Однако такой переход не прямолинеен, а диалектичен.

Согласно гегелевской диалектике Всеобщее не переходит, а обращается в противоположность Особенного. Поэтому «мир существенный», т.е. «в себе и для себя сущий мир есть являющийся мир наизнанку»[xii]. В новом «мире сущности» все полярно «миру явления»: внешнее становится внутренним, а внутреннее - внешним, положительное - отрицательным, а отрицательное -положительным, зло, горе, несчастье обращаются в добро, радость, счастье. И вместе с тем антагонизмы сглаживаются и сближаются, формируется целокупность мужского и женского начала, это целостность возвышается над всем «миром сущности». Когда же свершается диалектический переход из «Я - всеобщего» в «Я - особенное»? Увы, этого никто не знает.

Показательно, что едва Форкида и Елена в сопровождении хора троянок устремились под защиту грозных стен, густой туман окутал крепостной замок. Не заметили беглянки, как оказались на внутреннем дворе. Соответственно и самый зоркий дозорный Линцей не увидел приближения Прекраснейшей. Страх и красота ослепляют, ускоряя спасительный переход в «мир сущности».

Все добытые в прошлом сокровища души бросает Фауст к ногам Елены-идеи и объявляет ее царицей. Они садятся рядом на общий трон - «Место есть тебе, и этим мне ты место обеспечишь». Их встреча и обоюдное возвышение и сближение - это уже новое качество во втором откровении: почти полное совпадение формы и содержания разума.

Отныне покончено с душевным разладом и рассудочными распрями, преодолены преграды, мешавшие свободному духовному развитию. Дружба, согласие и любовь - вот новые условия, в которых только и раскрываются высшие способности индивида. Но и старые духовные ценности не отбрасываются. Умудренная Форкида теперь услужливо помогает царственной паре, восседающей на троне. Все способствует духовному росту.

Мы видим: обучая Елену своему языку, Фауст фактически сам впервые познает значение и ценность общеизвестных истин. Идущие от сердца слова их и по смыслу, и по логическому построению полностью соответствуют разуму. «Фигуры логики», в которых воплощаются высказываемые идеи, находятся на вершине гегелевской классификации.

 

Фауст и Елена на троне.

 

Елена (Фаусту):
С тобой хочу я говорить. Садись
Со мною рядом. Место есть тебе,
И этим мне ты место обеспечишь.

 

Фауст:
Мы сами будем в этом упражняться.
Наш говор ты, беседуя, поймешь.

 

Елена:
Как мне столь дивной речи научиться?

 

Фауст:
Легко: должна лишь речь от сердца литься.
Кто счастья полн, желанием томим, -
Тот ищет лишь...

Елена:
Кто счастлив вместе с ним.
(Выделено умозаключение необходимости)

 

Фауст:
Смотреть ни в даль, ни в прошлое не надо;
Лишь в настоящем...

Елена:
Счастье и отрада.
(Выделено категорическое умозаключение)

 

Фауст:
В нем наше благо, власть, залог святой.
Чем утвердить его?

Елена:
Моей рукой.
(Выделено гипотетическое умозаключение)[xiii]

Хор:
Близко, близко на троне сидят
Оба, касаясь друг друга,
Колено к колену, плечо к плечу,
Рука с рукою...

 

Елена:
Так далеко - и все ж так близко я!
Мне так легко: я здесь, я у тебя!
(Дизъюнктивное умозаключение 1-го вида:
А есть и В, и С, и Д)

 

Фауст:
Я восхищен: чуть дышит грудь моя.
Иль это сон? Не помню я себя!

(Дизъюнктивное умозаключение 2-го вида:
А есть либо 6, либо С, либо Д)

 

Елена:

Я отжила - и вновь обновлена;
Я жизнь нашла в любви, тебе верна.

(Первая посылка дизъюнктивного умозаключения
3-го вида: А есть или В, или С, или Д)

 

Фауст:
Не размышляй о том, что рок судил;
(Вторая посылка дизъюнктивного умозаключения 3-го вида: но А не есть ни С, ни Д)

 

Жизнь - долг наш, знай - хотя б лишь миг то был.
(Окончательный вывод: А есть В)

 

«Жизнь - долг наш!» - вот высшее умозаключение истинного разума, логически мыслящего человека, охваченного идеей и желанием, как Данко, всем сердцем озарять путь людям.

Фауст не только сблизился с Еленой, но и властно подчинил себе Форкиду: умудренная жизнью старуха теперь не бранится, а с сердитой заботливостью оповещает о внешних опасностях и дерзких помехах, что сгущаются за стенами замка. И первая забота Фауста - установить повсюду добрососедские отношения. Только покончив с раздорами возможно во всеобщем мире познать счастье и любовь.

Лишь тот вниманья женщин стоит,
Кто их умеет защищать.

Спокойствие - лучшая защита для женщин. «Я - дитя мира, - писал Гете из Италии в 1787 году, - и хотел бы оставаться в мире со всем светом, заключив его с самим собой». Только в обстановке дружбы и согласия Елена-идея становится плодотворной. Фауст сходит с трона, чтобы приказать князьям взяться за оружие и отразить все внешние покушения. А Елене он обещает новый блаженный край, прекрасную Аркадию. Они вновь сидят рядом на троне, мечтая о счастливом будущем.

Туда, в блаженный край, мы путь направим,
Там радостно укроемся вдвоем!
Мы для беседки пышный трон оставим,
Аркадски-вольным счастьем заживем.

Итак, фаустовский пробужденный дух во второй форме откровения из «Я - всеобщего» превратился в «Я - особенное», а внешне даже кажется «Я - единичным» - так сильно сблизились Рыцарь и Красавица. Они почти одно целое. Такое состояние духовной и телесной близости Гегель определяет одним словом - целокупность. Но в действительности Фауст еще не полностью овладел своей идеей. Форма и содержание разума хотя и совпали, но пока не стали тождественными, органически слитными. Однако в такой целокупности и «мир явления», и «мир сущности» уже исчезли в своем основании. Фауст и Елена никого, кроме себя, не видят.

«Дух имеет здесь, следовательно, еще некоторый предел в природе и именно вследствие этого предела является конечным духом. И вот этот предел и снимается абсолютным знанием, которое представляет собой третью и высшую форму откровения духа»[xiv].

С. Место действия совершенно переменяется. К ряду горных пещер примыкают закрытые беседки. Тенистая роща простирается до окружающих крутых утесов. Фауста и Елены не видно. Хор спит группами. Это и есть счастливая Аркадия, где все наслаждаются покоем.

Здесь, в беседке, свершается таинство: Фауст вступает с Еленой в «существенное отношение». Рыцарь и Прекраснейшая не могут довольствоваться формальной близостью, достигнутой на троне. Стремление к абсолютному знанию ведет к единению формы и содержания. Фауст целиком овладел своей идеей прекрасного, постиг ее существо. Теперь его мысль уже бьется над тем, «чтобы эту идею развить и полагать ее саморазвивающееся содержание как наличное бытие»[xv].

Поэтическая песнь об Эвфорионе, который появляется в результате духовного союза Фауста и Елены, логически раскрывает высшую форму откровения, когда пробудившийся дух творит идеальную природу.

- При рассмотрении явлений природы, - отмечал Гете, - возникают два требования: в совершенстве ознакомиться с самим явлением и путем раздумий овладеть им. К совершенству ведет порядок, порядок требует метода, а метод облегчает представления. Если мы можем охватить взглядом объект во всех его деталях, правильно понять и мысленно его воспроизвести, то мы имеем право сказать, что рассматриваем его в собственном и в более высоком смысле, что он нам принадлежит, что мы приобретаем некое господство над ним. И так частное ведет всегда нас к общему, общее - к частному[xvi].

- Когда человек охвачен идеей, - восклицал Вольтер, - когда ум точный и пылкий владеет мыслью, она выходит из головы, облеченная в соответствующие выражения, подобно тому, как Минерва явилась во всеоружии из головы Юпитера.

Эвфорион, народившийся сын Фауста и Елены, и знаменует собой плод активных целеустремленных размышлений - «наличное бытие идеи».

Вряд ли удивляет само начало сцены, когда вездесущая Форкида видит все происходящее внутри беседки, где пребывают Фауст и Елена. Она не только видит, но и пересказывает разбуженным от сна хоретидам таинство счастья и чудо рождения, - «Я смотрю: чудесный мальчик от жены к супругу скачет, А от мужа вновь к супруге». Умудренной жизнью Форкиде известны «житейские тайны».

Из беседки появляются трое: Фауст, Елена и Эвфорион (младенец быстро возрос). Целокупность двоих в «существенном отношении» формирует «триаду», о которой и говорит Гете устами Елены: «Но к божественному счастью наш тройной союз ведет».

Кстати, мы уже встречались с этим бойким мальчуганом в сцене Маскарада. Тогда он лихо правил огневой квадригой и задорно представился публике:

- Я - расточительность, поэзия, поэт!

Рассказывая Эккерману с мальчике-вознице, Гете пояснил: - Это Эвфорион.

- Но как же может он, - возразил удивленный Эккерман, - появляться уже здесь, на карнавале, когда он рождается только в третьем акте?

- Эвфорион, - ответил Гете, - не человеческое, а только аллегорическое существо. В нем олицетворена поэзия, которая не связана ни с каким временем, ни с каким местом, ни с какой личностью.

Дух души Фауста, сокровенная мечта - фантазия, что постоянно влекла к высоким идеалам, незримо управляя «колесницей судьбы», неизбежно привела к желанной цели. «Чего желаешь в молодости, получишь вдоволь в старости» - берет Гете эпиграфом к одной из книг, где описывает свою жизнь, - «Поэзия и Правда». Эвфорион, сын Фауста и Елены, разделивший участь легендарного Икара, - это поэтический плод фаустовского мышления, высший идеальный продукт откровения, - новая природа.

Яркая и трагическая судьба Эвфориона-Икара есть вместе с тем и «всеобщая диалектика жизни - возникновение, рост, гибель и возрождение из смерти»[xvii]. Это своеобразная духовная модель будущих сознательных действий  индивида, внутренняя программа-установка: пафос борьбы во имя идеи, славный взлет, героическая смерть и вечная жизнь в памяти благодарных потомков.

Самозабвенная увлеченность в мечтах и поступках, отмечал еще Фрэнсис Бэкон, предпочтительнее осмотрительной осторожности. Икар, взлетев над морем к солнцу, избрал лучший жизненный путь. «Ведь правильно считается, что малодушная слабость хуже порыва увлечения, потому что в последнем есть что-то великое и мужественное, близкое к небу; он подобен птице; малодушие же ползет по земле, подобно пресмыкающемуся. Прекрасно сказал Гераклит: «Сухой свет - лучшая душа». Ведь если душа воспримет из земли влагу, она полностью потеряет свое величие и выродится»[xviii].

Финал «Елены» потрясает. Отважно устремившийся в бой падает с высоты и разбивается Эвфорион-Икар, и ореол его кометой возносится к небу. «Чудовищная драма - видеть, как гибнет небывалый гений. Это самое трагическое, что только бывает»[xix]. Не выдержав удара судьбы, но с чувством полностью исполненного долга уходит из жизни, растаяв в безоблачной сини, неповторимая Елена. Рушится весь идеальный мир, порожденный в порыве вдохновения пламенной фантазией.

- Жизнь, - говорит Гете, - прекраснейшая из ее выдумок. Смерть - художественный прием для создания новых жизней.

Мы не сожалеем о всеобщей драме. Ведь эта смерть образов, созданных мощью поэтической фантазии. Но логика откровения отражает реальные жизненные отношения. И мы с удивлением наблюдаем чудесную метаморфозу: Все духовное в конечном счете обретает разнообразные формы действительного мира. Стенают, но быстро утешаются скромной долей простодушные хоретиды - непременные спутницы величавой Елены-идеи, светлыми каплями вливаются в полноводную реку Жизни, сообща приумножая ее могучий поток. Ведь хор - это «народ в качестве плодоносной почвы, на которой, словно цветы и деревья на своей родной земле, вырастают индивиды и существованием которой они обусловлены»[xx].

Только упорная, бесплодно-рассудочная Панталис, продолжает гнаться за чужой мыслью-красой, не оставляя в мире своего следа. Пустой и тщеславный предводитель хора обретает лишь Аид и мрак забвения.

- Но какие перемены происходят в разуме Фауста?
Творец жизненных картин-фантазий и первый соучастник духовной драмы умолкает. Самое сокровенное он высказал своим высшим откровением - породил сына, духа поэзии Эвфориона. В идеале сформировалась самостоятельная духовная реальность: Субъективный дух, который порождает новую мысль, свою идею, и тем самым как бы отчуждает от себя свое содержание и становится Объективным духом. Лишь на этой стадии свободно мыслящий субъект обретает высшую способность - творить, создавать в жизни прекрасное. По словам Гегеля, в третьей форме откровения индивид словно «удваивает себя, делает наглядным и познаваемым для себя и для других то, что существует внутри него. В этом состоит свободная разумность человека, из которой проистекает как искусство, так и всякое действие и знание»[xxi].

- «Объективный дух!» - Что это такое? - восклицал Людвиг Фейербах, - Мой дух, каков он для других, есть дух моих произведений. Но этот объективный дух не является ли субъективным духом, не есть ли это Мой дух, дух этого человека? Разве не познаю я человека по его творениям? Разве я не читаю Гете, когда я читаю произведения Гете?»[xxii].

Да, платье, лира и мантия Эвфориона, что заботливо подобрала Форкида-Мефистофель, это лишь бледный след сверкающих фантазий творца. Но вместе с тем это и есть конечный результат откровения - символ поэтического произведения, реальный итог мышления. Так Гете изображает одно из сложнейших философских понятий - «снятие», когда творящий Субъективный дух в высшем откровении достигает своей истины и становится поэтому Объективным духом.

Гете показывает, как одежды Елены, расплывшись облаком, окутали, подняли ввысь и унесли Фауста, - необыкновенное, возвышенное чувство испытывает гений, пережив мучительный экстаз творческого вдохновения. Мысли и чувства его полностью воплотились в отзвучавшем поэтическом слове.

Эвфорион, как известно, внешне напоминает Байрона. Олимпиец высоко ценил творчество и кипучую натуру английского поэта. Новый гений мощным сполохом озарил мрачный небосвод Европы и угас, отдав жизнь за свободу Греции. Он пал героем на той земле, где фантазия Гете возродила из забвения прекрасную Елену.

Смерть Байрона послужила для стареющего Гете творческим импульсом, пробудившим силы завершить «Фауста». Славно сама жизнь развернула перед глазами великого старца поэтическую судьбу, в которой воплощалось высшее откровение.

- Я не мог взять в качестве представителя новейшей поэзии никого, кроме него, - поведал Гете Эккерману пятого июля 1827 года. - Ведь он является бесспорно величайшим поэтом нашего столетия. И потом Байрон не античен и не романтичен. Он как сама современность; мне нужен был именно такой поэт. Кроме того, он очень подходит по своему беспокойному характеру и по своим воинственным стремлениям, которые привели его к гибели в Миссолунге.

Эвфорион:
Мне ль смотреть из отдаленья?
Нет, приму нужду и бой!

Елена, Фауст, хор:
Храбрость средь бед таких
Гибель всегда.

Эвфорион:
Пусть! На крыльях своих
Ринусь туда!
Рвусь в боевой пожар,
Рвусь я к борьбе!

В судьбе Байрона веймарский Отшельник словно увидел потерянную возможность иной жизни, мятежной и романтической. К прометеевским свершениям призывал он в юности, а теперь за плечами уже 75 лет. Ему не довелось потрясти мир подвигами ратоборца, но мощью пламенного духа он поражал богов. Приступая к рукописи «Елены», выцветших листов которой не касался почти четверть века, Гете в байроновском порыве воплотил самое существенное - логику жизнедеятельности гения.

Весной 1827 года Гете опубликовал «Елену». Необыкновенная поэма представлялась почти не связанной с «Фаустом». Классическо-романтическая фантасмагория, как ее охарактеризовали, неожиданно для самого автора имела огромный успех, хотя вызвала множество споров, недоуменных вопросов.

А спустя несколько месяцев русский поэт и критик П. С. Шевырев представил в редакцию «Московского Вестника» хороший перевод большого отрывка из «Елены». Будучи одновременно историком, искусствоведом и страстным гетеанцем, Шевырев написал и статью, где изложил свои взгляды на интермедию и дал блестящую художественную трактовку ее идеям и образам. Так и случилось, что читатели просвещенной России уже в ноябре 1827 года смогли познакомиться с этим в высшей мере оригинальным творением Гете и первым опытом объяснения загадочной «Елены».

«В сей прозрачной фантасмагории, - писал Шевырев, - поэт-ясновидец раскрыл многие тайны истории и поэзии. Здесь разрешена им загадка рождения романтизма и звучной рифмы. Вместе с торжественным преображением красоты должно было духовно преобразиться и то искусство, которое ей служит, - поэзия».

Один из московских почитателей Гете Н. Борхард, восхищенный «Еленой» и приемом ее в России, написал пространное письмо в Веймар, к которому приложил перевод шевыревской статьи. Первого марта 1828 года поэт по своему обыкновению лаконично зафиксировал в дневнике: «Письмо из Москвы от Николая Борхарда... К обеду Ример и Эккерман. Остались после обеда, обсуждалось послание из Москвы».

Так уж случилось: одновременно пришли еще два отклика на «Елену» из других стран. Поэтому стало возможным сопоставить различные точки зрения, как бы со стороны взглянуть на свое творение. После долгих раздумий, весною 1828 года, Гете публикует заметку: «Елена» в Эдинбурге, Париже и Москве». В ней он писал: «Шотландец стремится проникнуть в произведение; француз - понять его; русский - усвоить себе. Таким образом, гг. Карлейль, Ампер и Шевырев вполне представили все категории возможного участия в произведении искусства или природы. Дальнейшее обсуждение да будет предоставлено нашим благосклонным друзьям»[xxiii].

Гете не раскрывает тайны «Елены». Он лишь тщательно анализирует отношение к ней, способы истолкования: шотландец - проникнуть, француз - понять, русский - усвоить. Из трех последовательных ступеней познания - «усвоить себе» представляется завершающе высшей. Усвоить - сделать свойственным себе, вникнуть и понять, впитать и, полностью овладев, обогатив новым содержанием, широко использовать.

А в июне 1828 года «Московский Вестник» опубликовал сообщение Борхарда о полученном им ответе из Веймара и письмо Гете в подлиннике и русском переводе. Взволнованно и проникновенно благодаря почитателей далекой России, поэт мягко и доброжелательно оценивает опыт Шевырева истолковать «Елену». Вот небольшой отрывок из его послания: «Для меня все еще было неожиданным встретить в отношении ко мне на отдаленном Востоке чувства столь же нежные, сколько глубокие, коих милее и привлекательнее вряд ли можем найти и на нашем Западе, уже многие столетия идущем к образованию.

Разрешение проблемы, или, точнее сказать, узла проблем, предложенных в моей «Елене», разрешение столь же удовлетворительное, проницательное, сколько простосердечное, - не могло не удивить меня»[xxiv].

 

Лестный отзыв для всех гетеанцев. А в 1829 году П. С. Шевырев приехал в Веймар. Немецкий поэт и русский критик беседовали о Байроне и, конечно, о «Елене». Тогда-то Гете и показал гостю картину художника Карла Каруса, что подарил ему двумя годами раньше В. А. Жуковский.

Сводчатый балкон, колонны и перила, увитые виноградными лозами... В центре на особом возвышении стоит стул с изогнутой спинкой, на него наброшена темная мантия. Мягкие складки ее, ниспадая свободными и плавными извивами, прикрывают ножки стула, часть пола и напоминают о чем-то забытом и дорогом. Рядом стоит высокая арфа. Сквозь тонкие струны видна луна, готические шпили вдали устремились в белесое небо. Тишина. Словно сама Елена играла, упиваясь нежными звуками, вспоминая о Фаусте, Эвфорионе... Но скоротечны минуты блаженства, и она ушла навсегда, оставив арфу и одеяние. Мелодия чарующей элегии еще таяла в лунном свете, и от всей картины изливалась светлая грусть.

 

На оборотной стороне картины Шевырев прочитал автограф Жуковского:

Приношение
Тому, кто арфою чудесной мир творит,
Кто таинства покров с создания снимает,
Минувшее животворит
И Будущее предрекает!
Стихотворение было написано дважды: на немецком и французском языках. И дата - 5 sept. 1827.

Созданная по мотивам «Елены» картина посвящалась поэту-творцу, тому, кто первым в драматической форме развернул логику духовного откровения. Впрочем, тайну сюжета «Фауста» знал лишь сам Гете, ведь работа над второй частью только вступала в решающую стадию. Вряд ли он помог Шевыреву развязать тугой узел проблем, содержащихся в «Елене», хотя пути подхода к этому «узлу» он объявлял всем.

- Большая трудность в психологической рефлексии состоит в том, что внутреннее и внешнее нужно всегда рассматривать параллельно или, вернее, как сплетенные одно с другим. Это непрестанная систола и диастола, вдыхание и выдыхание живого существа.

Рассматривая откровение, процесс развития Субъективного духа до своей истины - Объективного духа, мы вели речь об индивидуальном сознании, внутри которого пробудился дух, то есть активизировалось собственное мышление. Шевырев, однако, подошел к проблеме с противоположной, внешней стороны. О чем же рассказывает «Елена», если высветить эту внешность, не забывая, разумеется, и о внутреннем?

Гете говорил:

- Лишь все человечество вместе является истинным человеком, и индивид может только тогда радоваться и наслаждаться, если он обладает мужеством чувствовать себя в этом целом[xxv].

Истинный человек-человечество в ходе духовно- практической деятельности творит историю. Фауст, как известно, это духовность не только индивида, но и всего человечества. Его жизнь одновременно выражает всю историю культуры. Но историзм в «Фаусте» представлен в особой, неявной форме. Именно гетевской поэтической манере, по словам Гегеля, свойственно было излагать историю «таким образом, чтобы сквозь отдельные события и лица тайно просвечивали их существенное значение и необходимая связь»[xxvi]. Надо уловить эти моменты и распознавать их скрытый язык, тогда раскроется логика культурно-исторического развития человечества.

За минувшие тысячелетия, говорит Гегель, человеческая культура, искусство последовательно - проходили формы - символическую, классическую и романтическую. Эти формообразования духовного идеала определяются достигнутыми уровнями откровения разума.

 

А. Первой стадии духовного откровения - становлению идеальной природы - свойственна «Символическая форма искусства с ее исканием, борением и возвышенностью». Гегель называет эту форму предыскусством, потому что исторически и логически она является исходным, изначальным этапом в творческой деятельности народов и отдельных людей. Древнейшие эпохи с их солнцеподобными божествами, колоссальными пирамидами, культом идолов и животных, таинственной мифологией явили собой расцвет символизма. Смутное, неглубокое мышление тогда имело еще абстрактный характер. На той стадии «Льва, например, берут как символ великодушия, лисицу - как символ хитрости, круг - как символ вечности, треугольник - как символ триединства»[xxvii]. Смысл и образ оказываются разобщенными, внутренняя идея находится в остром противоречии с внешним обликом, и вся чувственная форма как бы сопротивляется проникновению в нее духовного содержания. Символом самого символизма, говорит Гегель, является сфинкс.

 

Символику «предыскусства», как мы видели, Гете показывает уже в «Классической Вальпургиевой ночи». Поэт воплощает свой замысел в символической форме: Фауст и Мефистофель переносятся в древнейший мир, их окружают фантастические чудовища, центральная фигура среди которых - Сфинкс. Разрыв между образами и заключенным в них смыслом создает таинственную загадочность. Только после многих усилий удается понять, что Сфинкс - это Наука-Практика, Протей и Иерей - материальность природы, Галатея - пронизывающая мир красота. Это эпоха начального творчества, предыскусство народов.

 

Гениальный парадокс: добившись абстрактными средствами почти полной непонятности, Гете в «Классической Вальпургиевой ночи» достиг главного - создал произведение, в котором поэтическое, историческое, и логическое содержание выражены в адекватной художественной форме.

 

Древняя Греция, где божества и герои обрели человеческий облик, расцвели архитектура и скульптура, - родина классического искусства. Красота человеческого тела, в котором заключен здоровый дух, становится предметом восхищения и поклонения. Торжественный выход Елены, воплощающей идею прекрасного, знаменует завершение символизма и начало эпохи классицизма.

В. Вторая стадия откровения - преображенный дух - развивает идею прекрасного. Движение идет в направлении, когда смысл и образ совпадают все больше, достигая единства. «Это всецело соразмерное, единство содержания и формы служит основой второй, классической формы искусства».

Из Спарты в средневековый замок бежит Елена, показывая тем исторический переход от начальных к высшим формам классики. Эпоху рыцарства знаменует собой одежда Фауста, а его великолепный готический замок - вершина классической архитектуры. Вспомним хвалебный отзыв Форкиды о сооруженном дворце:

А замок их, - когда б его вы видели! –
Совсем не так построен неуклюже он,
Как наши предки, грубо громоздившие
На камни камни, как циклопы дикие,
Строенья воздвигали; там, напротив, все
Отвесно, прямо, ровно, строго, правильно.
……………………………………………………
Внутри - дворы, широкие, просторные,
А во дворах строения различные:
Колонны и колонки, своды, сводики,
Террасы, галереи, ходы всякие,
Гербы...

Хор

Гербы? Что это значит?

Форкида

Помните,

Аякс носил дракона на щите своем?
…………………………………………..
Там есть орлы и львы, и лапы львиные,
Рога и крылья, розы и павлиний хвост,
Златые ленты, черные и красные,
И синие; и в залах это все висит
Широких, длинных, будто и конца им нет.

Смысл речи Форкиды проявляется, если учесть, что эпоха раннего Возрождения «кладет конец предварительным попыткам искусства, носящим чисто символизирующий» характер. Классическое выражение идеи прекрасного, преодолев абстрактность, ликвидировало разрыв между смыслом и образом, форма и содержание в искусстве обрели гармоническое единство. Но классика не отбросила, а впитала все ценное, созданное предыскусством. Поэтому и висят гербы-знаки символизма внутри средневекового замка.

 

С. Третья стадия откровения - рождение Эвфориона, знаменует собой романтическую форму, включающую субъективные виды искусств - живопись, музыку и поэзию. В эпоху позднего Возрождения вновь разобщаются смысл и образ. Конкретное умозаключающее мышление как бы проникает внешность, стремится выявить сущность явления. Идея прекрасного, отпуская излишнюю форму, в своем чистом виде открывается «внутреннему духовному оку». Теперь недостаточно созерцать произведение искусства, наслаждаясь его совершенным обликом. Необходимо еще и правильно понять всю глубину и богатство его духовного содержания.

- Таким образом, - формулирует Гегель логический закон одухотворения человеческой культуры, - символическое искусство ищет то совершенное единство внутреннего смысла и внешнего облика, который классическое искусство находит в воплощении субстанциональной индивидуальности для чувственного созерцания и за пределы которого выходят романтическое искусство в избытке своей духовности[xxviii].

После зодчества, скульптуры, живописи и музыки высшее творчество, - утверждает философ, - «это искусство речи, поэзия вообще, абсолютное истинное искусство духа и его проявления как духа. Ибо только речь в состоянии вобрать, выразить и поставить перед представлением все то, что сознание задумывает и духовно формирует в своей внутренней деятельности. По своему содержанию поэзия является самым богатым, самым неограниченным искусством»[xxix].

Вот почему прав был П. С. Шевырев, утверждавший, что в «Елене» заключены многие тайны поэзии и истории. Сын Елены и Фауста - это конкретный символический образ, свидетельствующий о зарождении и бурном развитии в эпоху Возрождения драматической поэзии в ее принципиально иной - романтической форме.

«Эвфорион, живая музыкальная поэзия христианского века, которая поет от сердца, измеряя его биением такт своих песен, столь же разнообразных, как чувства души человеческой; желая обнять вещественное, своим огнем превращает его в пламень и объемлет один призрак; непрестанно рвется из пределов мира земного в небеса беспредельное и исчезает в этом лучезарном стремлении. В сей поэзии все небесно, все духовно...»[xxx].

«Поэт-ясновидец», таким образом, в логике духовного откровения индивида воссоздает и логику исторического развития искусств в ее гегелевской интерпретации. Рождение Эвфориона, сына Фауста и Елены, знаменует собой важный исторический и логический рубеж, когда начали развиваться субъективные искусства, - живопись, музыка, поэзия, комедия и трагедия, главным содержанием которых становится изображение духовного мира человека во всем его многообразии, противоречивости, полноте и единстве с миром внешним. Наступила новая историческая эпоха человечества.

«Фауст» - вершина романтической поэзии, абсолютная философская драма. Высшая форма творческого мышления, представленная в «Елене», - это откровение, порождение прекрасной идеи. «Процесс откровения в понятии есть созидание природы как бытия духа, в котором последний дает себе утверждение и истину своей свободы»[xxxi].

Гете и Гегель верили в абсолютную силу Разума, в грядущую эпоху полного и всеобщего Откровения, когда истинный Человек, познав тайны неисчерпаемого электрона, овладев пространством и притяжением, мгновением и вечностью, постигнув самого себя и вселенную, словом, когда одухотворенное идеями человечество будет повсюду созидать совершенную природу, когда социальная гармония, гуманизм и красота воплотятся в мире.

Эпоха коренных преобразований уже началась. Плоды откровения - это динамичный рост искусства, культуры и науки, благоустроенная земля и новая технология, энергия атома и луч лазера, космическая и компьютерная техника, искусственный интеллект, - все созданное индивидуально-общественным разумом, помогающее одолеть зло и утвердить добро, способствующее духовному и нравственному росту Человека-Человечества.

Высоко оценивая откровение как акт высшей продуктивности творческого разума, В. И. Ленин писал, конспектируя Гегеля: «Это понятие (=Человек) есть стремление реализовать себя, дать себе через себя самого объективность в объективном мире и осуществить (выполнить) себя». Именно в таком смысле «Сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его»

- Что решает свершить Фауст-Гете, одухотворенный идеей прекрасного?

Гравированный рисунок Гете



Продолжение
  1. Звезда Гете
  2. Ключ к загадке
  3. Духовный исток
  4. "Ночь"
  5. Молния озарения
  6. Свет малый
  7. Свет большой
  8. Мефистофельское отрицание
  9. Фаустовское откровение
  10. Внешняя действительность
  11. Высший миг
  12. "Фауст" в России
[ Выход на оглавление ]
[ Выход на Главную страницу ]
Р Е К Л А М А